[560] и мужчины[561] разделяли мнение о негативном влиянии беременности на женское здоровье. Наряду с этим в дворянской среде бытовало мифологизированное представление об эстетизирующем воздействии на женщину беременности и родов:
Я нахожу, что А. К. (Анна Керн. – А. Б.) прелестна несмотря на свой большой живот; это выражение вашей сестры[562].
Говорят, что от первых родов молодая женщина хорошеет, дай Бог, чтобы они были также благоприятны и здоровью[563].
Что касается эмоционального состояния женщин, то иногда многодетность оборачивалась для них психологической травмой, однако, по-видимому, не сама по себе, а при определенных сопутствующих драматических обстоятельствах[564].
Таким образом, послеродовой период в жизни дворянок XVIII – середины XIX века в антропологическом смысле был одним из самых сложных, непредсказуемых и опасных для собственно выживания. Даже при, казалось бы, благополучном исходе родов он грозил возникновением серьезных осложнений, с которыми в то время слабо справлялись и которые могли стоить жизни родильнице, как первородящей, так и многоопытной. В социальном смысле этот период обретал ритуализованную форму традиционного «женского» обряда проведывания-поздравления-дарения, «правила» которого вместе с тем были известны и мужчинам, иногда допускаемым до участия в нем. Несмотря на общую схему, данный обряд отражал имущественную, социальную и локальную дифференциацию дворянок.
Обращение с грудничками. За новорожденной в дворянской культуре признавался особый статус. На вербальном уровне, например в женских письмах, это выражалось в выделении ее из общей категории «детей»: «Здравія вашего желаю на множество лѣтъ, и съ свѣтлѣйшею княгинею Дарьею Михайловною, и съ прелюбезнѣйшими вашими дѣтками, и съ новорожденною вашею дочерью…»[565] В дворянской среде известно практиковавшееся в народной культуре обрядовое «перепекание» больных младенцев[566]. Г. Р. Державин, писавший о себе в третьем лице, в частности, сообщал об этом: «Помянутый сын их (родителей. – А. Б.) был первым от их брака; в младенчестве был весьма мал, слаб и сух, так что, по-тогдашнему в том краю («…Гавриил Романович Державин родился в Казани… Отец его… переведен в Оренбургские полки»[567]. – А. Б.) непросвещению и обычаю народному, должно было его запекать в хлебе, дабы получил он сколько-нибудь живности»[568]. Неизвестно, практиковалось ли такое обрядовое действие в провинциальной среде середины XVIII века только в отношении новорожденных мальчиков или и девочек тоже. Вплоть до конца XIX века образ новорожденной описывался мемуаристками как окруженный ореолом особого отношения: «К ней (кормилице. – А. Б.) подходишь с любопытством и страхом посмотреть на новорожденную, пухленькую, мягонькую, тепленькую в своих пеленочках»[569].
Грудное вскармливание[570]. Проблемы лактации нередко упоминались автодокументальной традицией – и женской, и мужской. В семьях многодетных малообеспеченных дворян грудное вскармливание как вынужденная мера практиковалось задолго[571] до известных «экспериментов» с лактацией конца XVIII века. Например, Афимья Ивановна Данилова, урожденная Аксентьева (конец XVII века – 1759), в первой половине XVIII века сама выкормила всех своих 12 детей из‐за крайней бедности, в которой жила семья. Один из ее сыновей, мемуарист М. В. Данилов, писал: «Мать наша кормила всех детей своих своею грудью…»[572]
Поколение «новых матерей» рубежа XVIII–XIX веков, осознанно стремившихся кормить детей грудью (не по причине невозможности нанять кормилицу, а руководствуясь культурно-психологическими мотивами), уже нуждалось в специальном налаживании лактации, поскольку это было для них делом необычным и не всегда осуществимым из‐за отсутствия навыков и соответствующих консультаций: «Мать моя, восторженно обрадованная моим появлением, сильно огорчалась, когда не умели устроить так, чтобы она могла кормить; от этого сделалось разлитие молока, отнялась нога, и она хромала всю жизнь»[573]. Сама не кормила новорожденную ни мать Керн, ни жена ее брата П. А. Вульф (о причинах, по которым не кормила последняя, А. П. Керн не сообщает). По-видимому, речь идет об одном из заболеваний груди, связанных с лактацией, известном в настоящее время как мастит. Вместе с тем опыт кормления грудью приходил к дворянкам с очередной беременностью. А. П. Керн вспоминала о поездке с матерью и сестрой в Берново: «…мать поехала вместе со мною и другой дочерью, которую сама кормила…»[574]
Культурный миф Ж.‐Ж. Руссо «о священном долге матерей», адаптированный к дворянской интеллектуальной культуре России Н. М. Карамзиным, провозгласившим, что «молоко нежных родительниц есть для детей и лучшая пища, и лучшее лекарство»[575], усваивался дворянками, воспринимавшими его как своеобразное руководство к действию, и порождал в свою очередь новый миф о лактации как способе «вызывания» материнской любви:
Через несколько дней маменька выздоровела и, уступая советам полковых дам, своих приятельниц, решилась сама кормить меня. Они говорили ей, что мать, которая кормит грудью свое дитя, через это самое начинает любить его. Меня принесли; мать взяла меня из рук женщины, положила к груди и давала мне сосать ее; но, видно, я чувствовала, что не любовь материнская дает мне пищу, и потому, несмотря на все усилия заставить меня взять грудь, не брала ее; маменька думала преодолеть мое упрямство терпением и продолжала держать меня у груди, но, наскуча, что я долго не беру, перестала смотреть на меня и начала говорить с бывшею у нее в гостях дамою. В это время я, как видно, управляемая судьбою, назначавшею мне солдатский мундир, схватила вдруг грудь матери и изо всей силы стиснула ее деснами. Мать моя закричала пронзительно, отдернула меня от груди и, бросив в руки женщины, упала лицом в подушки[576].
Литературный конструкт Н. А. Дуровой при всей его «квазиавтобиографичности» дает тем не менее представление о господствовавших «штампах» сознания, в том числе о своего рода программировании характера будущих отношений между матерью и дочерью в зависимости от их взаимодействия в процессе грудного вскармливания.
Лактация становилась предметом экстраполяции книжной культуры в повседневную жизнь. Намерение кормить детей грудью поддерживалось культурными ассоциациями, связанными с таким, например, произведением французского сентиментализма, как «Поль и Виргиния» (1787) Бернардена де Сен-Пьера (1737–1814). Этот роман, имеющий, по определению современного французского критика, «наивное звучание»[577], производил начиная с рубежа XVIII–XIX веков сильное впечатление на российских дворянок, в том числе провинциальных. Мемуарист М. А. Дмитриев, вспоминая о своей матери Марье Александровне Дмитриевой, урожденной Пиль (?–1806), отмечал, что «любимою ее книгою был роман Бернарден де Ст. Пиера „Павел и Виргиния“ в русском переводе»[578]. Это произведение пользовалось читательским спросом и позднее, в 30‐е годы XIX века, о чем свидетельствует, в частности, тот факт, что «с марта 1836 по декабрь 1838 года в издательстве Л. Кюрмера еженедельно выходили выпуски книги»[579]. В мужском литературном дискурсе парный образ героев романа включался в круг культурных представлений провинциального дворянства первой половины XIX века: «Я бы едва ли женился тогда на моей барышне… но, по крайней мере, мы бы с ней славно провели несколько месяцев, вроде Павла и Виргинии…»[580] Новоторжская дворянка В. А. Дьякова, урожденная Бакунина, писала мужу о том, как они с сестрой собирались воспитывать и вскармливали своих детей, опираясь на рефлексию известных образов:
Aléxandrine et sa petite Lubinka se portens bien, n[ou]s faisons des plans pour élever Valerinka et Lubinka comme de nouveaux Paul et Virginie! (фр. «Александрин и ее маленькая Любинька чувствуют себя хорошо, мы строим планы воспитания Валериньки и Любиньки как новых Поля и Виргинии!» – А. Б.). Посмотри как будет славно. Aléxandrine иногда кормит Валериньку и ея молоко ему очень полезно»[581].
Для русских провинциальных дворянок-сестер, живших в сельской усадьбе и совместно растивших младенцев, казались привлекательными некоторые идеи французского сентиментализма: тихая деревенская идиллия, жизнь «на лоне природы» вдали от «цивилизации» и светского общества. Поведение и мироощущение героинь романа выступало образцом для конструирования собственной картины мира и выработки жизненной стратегии[582].
Даже походный быт не становился препятствием для кормления грудью дворянками своих детей. Причем женщины и высокого социального статуса могли отдавать предпочтение естественному вскармливанию младенца вместо участия в светской жизни. А. П. Керн отмечала в дневниковой записи за 31 июля 1820 года: «Я не отказала доброму полковнику быть хозяйкой на их балу (его жена не может быть, она сама кормит)…»