В этом, 1832, году ты явился на свет, мой обожаемый Миша, на радость, и счастье твоих родителей. Я была твоей кормилицей, твоей нянькой и, частью, твоей учительницей, и, когда несколько лет спустя, Бог даровал нам Нелли, твою сестру, мое счастье было полное. Я жила только для вас, я почти не ходила к своим подругам. Моя любовь к вам обоим была безумная, ежеминутная[602].
Таким образом, в российской дворянской среде XVIII – середины XIX века материнское грудное вскармливание начало практиковаться раньше, чем в европейской. Можно проследить динамику мотиваций дворянок, прибегавших к этому в середине XVIII века из‐за невозможности содержать кормилицу, а в конце XVIII века – подчиняясь своеобразному культурному императиву. Однако вне зависимости от актуальных в тот или иной период мотиваций практика материнского кормления грудью младенца вовсе не была обязательной и имела более широкое распространение среди менее состоятельных и менее статусных представительниц дворянского сообщества.
Антропологические опыты лактации дворянок конца XVIII – середины XIX века, спровоцированные конструктами французской и русской мужской литературной традиции (Ж.‐Ж. Руссо, Б. де Сен-Пьер, Н. М. Карамзин), порождали в свою очередь особую мифологию материнской любви, вызываемой естественным вскармливанием и предопределяющей характер будущих взаимоотношений с ребенком. Однако в силу многих причин медицинского и физиологического характера, несмотря на субъективные желания и намерения, кормление грудью матерью-дворянкой часто не могло состояться, вследствие чего приходилось пользоваться услугами замещавшей ее кормилицы. Применительно к исследуемой эпохе не удалось зафиксировать ни одного случая полного перевода младенца на искусственное вскармливание, в случаях же смешанного вскармливания в интервалы отсутствия кормилицы ребенка допаивали мало пригодным для этого коровьим молоком. Женская автодокументальная традиция не останавливается и на вопросе стимуляции выработки грудного молока у матери, воспринимая как данность факт возможности или невозможности лактации.
Материнство в послебрачный период[603]. В условиях, когда беременность не являлась в большинстве случаев осознанным индивидуальным выбором, материнство в законном браке тем не менее сохраняло высокий ценностный статус не только в общественном мнении, но и в сознании самих женщин. Даже если матери-дворянки принимали недостаточное участие в непосредственном уходе за младенцами и малолетними детьми, их вклад в социализацию может быть оценен по достоинству.
Вместе с тем материнская роль в России не исчерпывалась возрастом совершеннолетия детей. Для многих дворянок воспитание имеющегося потомства и экономическая деятельность по созданию его благосостояния становилась главной стратегией повседневной жизни и одновременно мотивом избежать повторного вступления в брак и новых беременностей, неизменно с ним сопряженных. Последнее означает собственный выбор модели репродуктивного поведения, ориентированного на сознательный отказ от репродукции и известного в современных обществах как течение чайлдфри (от англ. childfree – свободный от детей). Поскольку такую жизненную стратегию нельзя было реализовать изначально (общество осуждало безбрачие, особенно женщин, получавших уничижительное прозвище «старой девы»), это становилось возможным только после первого замужества. Отказываясь от повторного брака в условиях отсутствия контрацепции и сосредотачиваясь на материнских обязанностях в отношении детей от первого брака, дворянки изобрели и реализовывали собственный способ контроля над рождаемостью, который не вызывал общественного осуждения, поскольку обосновывался санкцией религиозного благочестия.
Реальные мотивы отказа от нового замужества практически никогда «не проговаривались» в источниках, тем не менее можно назвать некоторые из них, иногда взаимно исключающие друг друга: представление о религиозном благочестии, в соответствии с которым вдовство для женщины предпочтительнее повторного вступления в брак; высокая ценность материнства, особенно при наличии единственного ребенка; сохранявшаяся эмоциональная привязанность, любовь к первому мужу; нежелание терять обретенную самостоятельность и экономическую независимость; наоборот, отсутствие предложений о браке ввиду финансовой несостоятельности вдовы. Следствием того, что по одной из этих причин женщина не хотела или не могла второй раз выходить замуж, была особая сосредоточенность ее на материнстве и материнских обязанностях.
Содержание паттерна материнства в послебрачный период может рассматриваться как стратегия осознанного репродуктивного поведения в контексте повседневной жизни российских дворянок. Избегание вторичного замужества и погружение в материнские заботы об уже рожденных детях при сохранении фертильности следует интерпретировать как сознательно избранную стратегию ограничения рождаемости. Это тем более очевидно на фоне иных примеров повторного вступления в брак дворянок, не обретших личного счастья в первом замужестве.
Анализ антропологических опытов и практик беременности, родов и лактации позволяет прийти к следующим заключениям.
1. Применительно к российской дворянской среде XVIII – середины XIX века можно говорить о бытовании родильного обряда, источниками которого служили традиции знатных слоев XVI–XVII веков, отдельные элементы традиции синхронной крестьянской культуры и некоторые реципированные западноевропейские акушерские новации. При этом основной вопрос, обусловленный дилеммой о легитимации зрелости посредством замужества или рождения первого ребенка, не акцентировался мемуаристками либо ввиду очевидности для них ответа, либо в силу ментальной нераздельности и взаимосвязанности этих жизненных событий. Оба варианта представляются в равной степени справедливыми: вступление в «зрелый возраст» посредством замужества имело неотъемлемой целью и смыслом рождение детей, что придавало дворянской женщине социальный вес в глазах, прежде всего, ближайшего родственного окружения, не исключая ее, тем не менее, из числа несамостоятельных, подчиненных членов семейной организации.
2. Конструкция дворянского родильного обряда в XVIII – середине XIX века включала в себя:
• период беременности («беременна», «брюхата», «в тягости», «в положении») с пролонгированным удостоверением и запретом на визуальную фиксацию образа женщины. Акцентирование в ходе беременности трех рубежей: признака ее возможного наступления в виде отсутствия регул («повреждение женских немощей»), надежного подтверждения при достижении ее середины («половина») и поздней стадии («на сносях»). Табу на свободное перемещение беременных в пространстве отсутствовали, равно как и специальные ограничения и предписания в отношении их занятий, питания и одежды;
• период родов («разрешение от бремени», «событие») в домашнем пространстве. Маргинальность пространства родов нехарактерна. Интегрированность в женскую повседневность. Обычай рожать первого ребенка в доме родителей дворянки или ее мужа. Присутствие при родах женщин, вышедших из репродуктивного возраста, из ближайшего родственного окружения роженицы. Матери роженицы не запрещено присутствовать на родах. Мужа на роды не допускают. Специальные обрядовые действия отсутствуют, за исключением чтения молитв повитухой-крестьянкой во время «родовых схваток» («родовые боли», «боли», «мучить»). Универсальность позы роженицы (лежа на спине). Предписание пассивности роженице. Приглашение к роженицам повитух («акушерки», «повивальные бабки», «бабушки»). Помощь повитух дворянкам как при первых, так и при повторных родах. Врачебная помощь дворянским роженицам: от кровопускания в провинциальной среде до применения акушерских щипцов в придворной;
• послеродовой период. Традиция устных и письменных поздравлений с благополучным исходом родов и оповещения об этом широкого круга родственников и знакомых. Обычай проведывания после родов и денежного вознаграждения родильницы как своеобразной «защиты от сглаза». Допустимость участия мужчин в «женском» обряде. Пространство родильницы маркируется как исключительно «женское». Допустимость для дворянок длительного восстановления после родов и перенесенных послеродовых осложнений;
• период грудного вскармливания. Особый статус новорожденной в дворянской культуре. Практика обрядового «перепекания» больных и слабых младенцев в провинциальной дворянской среде. Материнское кормление грудью как результат культурной рефлексии и внешнего содействия. Альтернатива лактации дворянок в виде естественного вскармливания кормилицами. Удовлетворение потребностей и интересов кормилиц как экстраполяция и проявление материнской заботы о младенце.
3. Беременность в структуре российской репродуктивной культуры дворянства в XVIII – середине XIX века – важное возобновляющееся состояние, которое при всей своей ординарности практически не включалось представительницами образованного сословия в контекст автодокументальных описаний собственной идентичности. Традиционные практики табуированного упоминания, «проговаривания», визуальной фиксации данного состояния превращали его в опыт «невидимой» повседневности. Фигура умолчания в отношении беременности свидетельствует о том, что дворянская репродуктивная культура вплоть до эпохи модернизации оставалось сферой традиционных табуируемых практик, слабо затронутых процессом медикализации. Прежде всего это касается отсутствия широкой медикализации сознания и бытового поведения дворянского сообщества.
4. Проблема невынашивания беременности у дворянок – одна из составляющих междисциплинарной научной темы российской модели репродуктивной культуры, изучение которой позволяет по-новому осмыслить национальный вариант традиционного общества, политик воспроизводства народонаселения, отличных от других этнонациональных вариантов механизмов символической п