ередачи культурных традиций. Все аспекты этой темы подлежат специальному исследованию на основе анализа исторических источников разного вида, в том числе источников личного происхождения. Самопроизвольные выкидыши являются результатом воздействия целого комплекса факторов социального, медицинского, экологического характера, имеют историческую и этнокультурную обусловленность.
5. С учетом продолжавшихся в течение всего репродуктивного возраста (совпадавшего с наиболее активным и деятельным периодом зрелости) многократных беременностей и родов можно утверждать, что родильный обряд занимал центральное место в системе обрядов жизненного цикла дворянки и мире женской дворянской повседневности ввиду частой возобновляемости, большой социальной значимости и непредсказуемости исхода – своего рода пограничности между жизнью и смертью. Причем при тогдашнем уровне развития акушерства последняя перспектива была отнюдь не умозрительной. Кроме того, большинство дворянок, исключенных из сферы социальной реализации и самореализации, поневоле должны были обретать в чем-то ином жизненные смыслы, в том числе и в репродуктивной сфере, которая вместе с тем оставалась полем принуждения, отстаивания мужского превосходства и реализации патриархатной власти. Зачастую, относясь без энтузиазма к очередной беременности, женщины воспринимали ее как навязанную ситуацию, которую они не выбирали и не могли изменить.
6. Анализ субъективных источников показывает, что дворянки переживали опыты беременности и родов в большинстве своем как «женщины-жертвы» (выражение М. Перро), а не «женщины, творящие свою судьбу»[604], несмотря на их деятельную практическую активность и привычные повседневные занятия в период вынашивания ребенка. Одиночные бунты некоторых из них, бравших на себя смелость принимать в это время самостоятельные решения, не оказывали влияния и уж тем более не подрывали принятую форму власти (мужа или отца) в семье. Чаще всего женщины соглашались со своей ролью и отводимыми им «телесными» функциями: беременной, роженицы, родильницы, матери. Причем все эти антропологические состояния, будучи наделенными пассивными коннотациями со стороны источника власти в семейном пространстве, по-особому осмыслялись и переживались самими дворянками-мемуаристками, сумевшими в ряде случаев оценить их критически по прошествии многих лет и вербализовать свое отношение к ним, тем самым обретя активность при ретроспективном эмоциональном проживании психологически неблагоприятных ситуаций и позитивном преодолении их негативных последствий для психики.
7. Что касается значения деторождения в осознании гендерной идентичности, то в силу того, что женщины воспринимали и переживали опыты беременности и родов как неизбежные и неизбираемые, отношение к таким опытам в обычных условиях было эссенциалистским и субъективно редко артикулируемым, в то время как в экстраординарных обстоятельствах (например, в ситуации следования за осужденным мужем в Сибирь) они обретали повышенный ценностный смысл и особую эмоциональную значимость.
8. Паттерн материнства в послебрачный период как части репродуктивной культуры россиянок и как стратегии осознанного репродуктивного поведения выглядел следующим образом: сознательный отказ от неконтролируемой рождаемости, найденный ими легальный и общественно одобряемый способ предупреждения беременности путем избегания повторного замужества и сексуального общения, которые заменялись родительскими, экономическими и религиозными обязательствами и занятиями. По выходе из возраста фертильности некоторые из дворянок могли позволить себе удовлетворение сексуальных предпочтений посредством в том числе и вступления в новый брак, в котором с точки зрения репродуктивной безопасности им уже не грозила незапланированная беременность.
9. Изучение репродуктивной культуры прошлого вписывается не только в традиционные исследования по исторической этнографии, но и в современную версию гендерной антропологии. Репродуктивное поведение, родильные обряды, с одной стороны, закрепляли традиционные гендерные роли и структурировали систему гендерных отношений, с другой – позволяли в ряде случаев переосмыслить имеющийся опыт семейных взаимодействий, играли важную роль в трансформации гендерных идентичностей, прежде всего женской. Целесообразным представляется изучение данной проблематики на источниковом материале российского дворянского сообщества ввиду существовавшего в нем выраженного этоса, механизмов самоорганизации и саморегуляции, зафиксированных автодокументальной традицией. Родильный обряд – не только центральный в системе обрядов жизненного цикла дворянок, но и системообразующий в повседневной жизни дворянской семьи, в организации внутрисемейных связей и конструировании статусных и властных иерархий. Выводы этого исследования важны для интерпретации исторической основы происходящих в современном мире трансформаций семьи, репродуктивной сферы как одного из этапов видоизменения традиционной культуры под влиянием вестернизации. Концептуализация репродуктивной культуры российского дворянства расширяет предмет изучения гендерной антропологии, позволяет осмыслить современные тенденции этнологического знания.
Глава IIIМедикализация беременности в XVIII – начале XX века[605]
Социальная и культурная история беременности и родов вызывает устойчивый интерес зарубежных историков медицины[606], которые обращают внимание не только на развитие медицинских знаний в данной области, но и на то, что состояние беременности все больше вовлекается под медицинский контроль (процесс медикализации), на появление представлений о норме и патологии в этой области, на характер проведения беременности, поведения роженицы, взаимодействия врача и «пациента». В отечественной историографии темы, связанные с историей деторождения, скорее представлены в исследованиях историков повседневности, исторических антропологов и гендерных историков[607], которые мало известны историкам медицины[608]. В настоящем благодаря развитию гендерной истории и повышающемуся интересу к женскому историческому опыту, вписыванию его в общеисторический контекст антропология беременности стала междисциплинарной темой, стоящей на стыке этнографических исследований, частной истории, истории повседневности, исторической феминологии, психологии и социологии. Беременность, изучаемая в исторической ретроспективе, позволяет углубить многие темы, связанные с женской историей, а именно: историю материнства, женскую телесность и сексуальность. Изучение антропологии беременности в прошлом России существенно дополнит историю российских женщин, позволит увязать важнейшие социально-политические, экономические процессы в стране с их частной жизнью, миром их повседневности, чувственными и эмоциональными переживаниями.
Область современного (научного) родовспоможения оценивается антропологами и социологами как чрезмерно медикализированная, подчеркивается влияние особого гендерного этакратического порядка, контролируемого государством в лице экспертного сообщества (акушеров-гинекологов)[609]. Когда начался этот процесс в истории России? Каким образом такие естественные процессы, как беременность и деторождение, стали частью социальной политики и медицинского контроля? Какую роль в данном процессе сыграло медицинское сообщество? Наконец, какие последствия имели эти процессы?
Следуя подходам социальной истории медицины[610], историко-антропологическому, социально-конструктивистскому, мы преследуем цель изучить, как менялось отношение к беременности различных акторов исторического процесса (восприятие самих женщин и экспертных систем) с XVIII до начала XX века, какое влияние оказывало развитие медицинского знания, урбанизация, коммерциализация материнства и ухода за новорожденными на проведение беременности. Мы стремимся ответить на вопрос, какими путями формировалась современная культура беременности и практики беременных, каким образом происходило вытеснение/слияние традиционных представлений о беременности с новыми знаниями, источником которых были экспертные системы в лице представителей медицинского, педагогического сообществ.
Мы считаем важным изучить трансформацию традиционных женских практик, вызванных либерализацией России и освоением женщинами новых социальных ролей; определить влияние важнейшего телесного опыта в жизни женщины на их социальную идентичность в частной и публичной сферах; выявить эмоциональные переживания женщин на протяжении беременности; проанализировать изменения в практиках беременности, вызванные внедрением знаний научной медицины; сопоставить важнейшие тенденции в антропологии женской беременности в России и на Западе.
Теоретической основой для нас явился концепт медикализации[611], под которой мы подразумеваем процесс «втягивания» всё большего числа женщин в сеть медицинского обеспечения[612] и развитие медицинского контроля над их репродуктивным поведением[613]. Термин медикализация, столь привычный социологам[614], внесен в историческую науку американскими и западноевропейскими гендерными историками и социальными историками медицины, которые стали рассматривать родовспоможение как сферу выраженного социального дисциплинирования, мужского доминирования и женского подчинения[615]. В современных социальных науках процесс медикализации деторождения оценивается двойственно. С одной стороны, медикализация положительно сказывается на охране женского здоровья, снижает всевозможные риски протекания беременности. Современная социальная политика в сфере репродуктивного здоровья в России направлена на модернизацию медицинских учреждений, повышение качества медицинских услуг, большее вовлечение женщин в сферу профилактического контроля над собственным репродуктивным здоровьем.