Научное акушерство предлагало новые методы – преимущественно оперативные. Если роды затягивались, акушерка или врач могли ускорить процесс, прибегая к искусственному возбуждению родов. Это также свидетельствовало о медикализации родового процесса. Чаще всего решались на искусственный разрыв плодного пузыря, что, как известно, могло привести к рождению ребенка «в рубашке» (с остатками плодного пузыря на лице, что было опасно для первого вздоха младенца). В отличие от народной традиции прокалывание осуществлялось при помощи специального инструмента – маточного зонда. Тем же самым занимались акушеры в просвещенной Европе, однако довольно быстро такое ускорение было приравнено к впрыскиванию в матку мыльной воды – то есть спровоцированному выкидышу[1061].
В случае затруднения проходимости плода врач, в том числе и при домашних родах, все чаще прибегал к особым акушерским операциям. С одной стороны, это свидетельствовало о росте профессионализма врачей и акушерок, с другой – о формировании технократической модели родов, в которой женщины становились всё более пассивными, а врач полностью контролировал процесс, рассматривая женское тело как объект для собственных манипуляций. Наиболее частыми были «поворот на ножку», разрыв плодного пузыря, разрез половой щели, нередко приходилось вытаскивать ребенка при помощи «щипцов» (операция наложения щипцов), применение которых негативно сказывалось на младенце. При возникновении тяжелых патологий в родах врачи могли произвести на дому операцию эмбриотомии, состоящую в процедуре внутриутробного раздробления плода. Однако чаще всего врачи были не готовы к подобной манипуляции из‐за отсутствия специальных инструментов[1062]. С развитием организованного родовспоможения инструкции для повивальных бабок, акушерок, врачей предполагали, что при трудных родах необходимо было доставлять роженицу в родильные отделения.
В автодокументалистике рожденные при помощи «щипцов» дети нередко назывались «испорченными». Детей, появившихся на свет раньше срока, а также с ослабленным здоровьем, некрасивых называли «плохими» и «недоносками» (такой термин употреблялся даже в научной литературе). А. А. Знаменская писала о рождении седьмого по счету ребенка: «Он родился плохой, больной, некрасивый»[1063]. К категории «нежизнеспособных» детей относили рожденных до 28‐й недели при росте менее 40 см и весе ниже 1500 г. Нормальным (доношенным) считался мальчик в среднем весом 3330 г и девочка весом 3220 г при росте 50 см. Крупным считался ребенок 4000–4500 г. В мемуарах встречались сообщения о рождении детей до 5000 г («ребенок большой, весу 10 фунтов»)[1064]. Детей свыше 5000 г относили к категории «чрезмерно развитых» и «детей-великанов»[1065]. Например, крупные дети рождались в семьях российских императриц Марии Федоровны и Александры Федоровны. Долгожданный сын Алексей весил 4660 г при росте 58 см[1066], а их первая дочь Ольга при росте 55 см имела вес в 4500 г (10 фунтов)[1067]. Очевидно, что при субтильности императриц подобные размеры ребенка были смертельно опасны для матери.
Несмотря на развитие знаний в сфере гинекологии, распространение операций «чревосечения», нередко семьям по настоянию врача приходилось делать выбор между жизнью роженицы и потенциального дитяти. В воспоминаниях И. Д. Голицыной сохранился сюжет, датируемый концом XIX века: «Когда начались роды, позвали молодого доктора. Через некоторое время он вышел из комнаты роженицы, отвел моего отца в сторону и сказал, что надо быть готовым пожертвовать матерью или ребенком. Следует сделать выбор»[1068]. В конечном итоге все закончилось благополучно: ни мать, ни ребенок не пострадали. Этот сюжет демонстрирует готовность врача в неприспособленных условиях, в домашней обстановке, произвести кесарево сечение. В учебниках по акушерству начала XX века авторы допускали возможность проведения «кесарского сечения» на дому[1069]. Однако ни в автодокументальных свидетельствах женщин, ни во врачебных отчетах не удалось найти информации о реально проведенной процедуре кесарева сечения в домашних условиях. Разумеется, этот факт не исключает существования подобных операций в частной врачебной практике.
После появления на свет новорожденного в течение получаса акушерка или врач контролировали выход «детского места» (последа). В. П. Багриновская так описала это странное для нее действие: «Как странно, что он стал плоский. Но спина болит еще нестерпимо. Еще что-то теплое и мягкое скользит по ногам – „место, место“ – порывисто говорят женщины. А чувствую, что какая-то горячая, густая волна хлынула из меня»[1070]. В народном акушерстве повитухи ограничивали внутреннее физическое вмешательство в этот процесс, стараясь, чтобы он осуществлялся естественно. При затруднении выхода последа на помощь вновь приходили снадобья на основе спорыньи. Использовались различные процедуры: растирание живота родильнице, щекотание, бинтование живота и др.[1071]
Профессиональные повитухи и врачи занимали более активную позицию, используя различные действия, направленные на извлечение из полости матки последа. В стационаре распространенным явлением было «операционное пособие» под названием «ручное отделение последа»[1072]. Эта процедура могла проводиться и в случае домашних родов при достаточной квалификации врача или акушера. А. А. Знаменская писала: «Родила трудно, чуть не умерла. Место вытаскивали руками, если бы не Максимов, я бы непременно сгибла»[1073]. Источники личного происхождения свидетельствуют, что в городской среде исчезало особое отношение к последу, уходили в прошлое ритуалы, связанные с ним (захоронение, высушивание и сохранение)[1074]. Во многих местностях считалось, что, оставляя родильницу, повитуха должна была забрать послед и зарыть его в глухом отдаленном месте[1075]. В контексте научной медицины послед воспринимался в качестве побочного продукта родовой деятельности, а не как особый предмет для символических действий.
Специалист, принимавший роды, проводил первые манипуляции с новорожденным. В отличие от народных обрядов, где пуповину новорожденному перерезал отец, в городских семьях это была, вероятно, малозначимая и формальная медицинская процедура. О ней не пишут ни счастливые отцы, ни роженицы. В народной медицине манипуляциям с пуповиной придавалось особое значение. Как правило, ее перевязывали обычный шерстяной или «суровой» ниткой. Когда пуповина высыхала и так называемый «пупок» отпадал, то его завертывали в ткань и старались сберечь, полагая, что он особым образом оберегает здоровье ребенка[1076]. Из врачебных отчетов известно, что при перевязке пуповины распространение получил гипс («скорее сушит гангренизирующийся остаток пуповины и удаляет зловоние при отпадении жирных и мокнущих пуповин»)[1077]. Особое обращения с «пупком», несмотря на распространение научной медицины, сохранялось вплоть до середины XX века.
Далее следовала процедура очищения ребенка. Наиболее безопасным и полезным для новорожденного считалось обмывание с натиранием его тельца сырым яичным желтком (вместо мыла). Обмывание ребенка также не носило символического смысла, превращаясь исключительно в гигиеническую процедуру.
Несмотря на возросшую научную подготовку акушерок и сельских повитух, среди них нередко встречалась средневековая процедура «правки» ребенка. Суть манипуляций состояла в том, что повивальная бабка, если находила какие-либо анатомические изъяны на теле ребенка (угловатую голову, асимметрию рук или ног, кривизну в спинке или грудке), то с помощью рук прибегала к нажимам и поглаживанию, словно вылепливая идеальные пропорции новорожденного. В описании послеродовых манипуляций «бабки», принимавшей роды в крестьянской семье, дореволюционная исследовательница О. П. Семенова-Тян-Шанская указывала: «Бабка купает младенца… при этом бабка иногда „расправляет“ головку младенца, придавая ей руками более округлую форму. Поправляют и носик, если он приплюснутый»[1078]. Учитывая, что те же «бабки» нередко принимали роды у дворянок, можно предполагать, что подобные практики производились и на дворянских детях. Даже в популярном труде по гигиене В. Н. Жука содержатся следующие указания:
Только после первой ванны необходимо внимательно осмотреть новорожденного, чтобы убедиться, все ли части тела его сформированы, нет ли каких-нибудь неправильностей и, в случае нужды, принять все меры к устранению их, если только это возможно[1079].
Американская исследовательница К. Калверт в своей знаменитой книге «Дети в доме», описывая родины в американских семьях конца XVII века, также упоминала о данной процедуре среди акушерок. Она объясняла подобное поведение убежденностью общества, что новорожденный – это «комочек плоти», который необходимо преобразовать в настоящего человека[1080]