альные переживания дам в положении. Страх умереть во время родов был типичным для большинства женщин в положении. Это чувство притуплялось при наличии многочисленных беременностей. Вместо него появлялись недовольство и разочарование самой беременностью, которая воспринималась как традиционное, часто повторяющееся и неизбежное явление. А. А. Знаменская, прощаясь с жизнью при первых пяти беременностях, при последующей признавалась: «Родить я не боюсь…»[1363]
Популяризаторы «истинного материнства», врачи и педагоги, в противоположность женским страхам и фобиям в преддверии родов культивировали совершенно иные чувства – радости, трепета, восторга. Известная писательница, активная участница женского движения Евгения Ивановна Конради в произведении «Исповедь матери» своим читательницам представляла романтичную картину материнства:
Помните ли вы, словом, ту пору, когда вы впервые, в опьянении стыдливой гордости и недоверчивой радости, сказали себе, что станете матерью? Помните ли вы, с каким напряженным вниманием, доходившим до мнительности, до ребячества, вы следили за всем, что подтверждало ваше упование, как вы приветствовали самые физические страдания, придавшие новое вероятие тому, чего вы так страстно желали? Помните ли вы, наконец, это торжество достоверности, этот безумно-радостный и целомудренно-сладостный трепет, которым все существо ваше отозвалось на первые слабые трепетанья, говорившие вам так таинственно и так внятно о возникшей в вас новой жизни…[1364]
Вполне вероятно, что было немало женщин, именно так воспринимавших свое новое положение. Однако подавляющая часть женских «текстов» свидетельствует о другом. Е. И. Конради, скорее всего, писала не о том, как есть, а о том, как должно было быть, научая «новых матерей» образцовому поведению во время беременности. Экспертное сообщество (врачи, педагоги) создавали новый конструкт материнства, призванный культивировать материнские роли в обществе. «Сознательная мать» должна была встречать рождение нового гражданина не с чувством страха и отчаяния, а с трепетом, радостью и гордостью.
Еще одной схожей тенденцией в поведении беременных была депривация своего состояния, которая отражалась на их поведении и даже образе мыслей, представленных на страницах дневников и в личной переписке. Мемуаристки редко употребляли термин «беременность». Вместо этого они использовали слова и выражения вроде «находилась в положении», «интересное положение», «надежды», «моя болезнь». Женщины словно стремились не замечать своего нового состояния, тем более не «шантажировали» окружающих им. Они редко писали о том, чего им хочется, вместо этого терзаясь мыслями о настроениях, желаниях, чувствах близких людей (чаще всего мужа). Размышления дам в положении, представленные на страницах их дневников, фокусировались не столько на их внутреннем состоянии, сколько вокруг того, что думали близкие. Светская дама О. В. Палей признавалась, что, как она ни старалась размышлять о будущем ребенке, мысли ее сосредотачивались на одном – муже Павле[1365]. Т. Л. Сухотина-Толстая после очередного выкидыша волновалась о состоянии мужа, здоровье отца, но не о собственном положении: «Теперь я только думаю о том, чтобы не обидеть кого-нибудь и, если в силах, делать, что могу, до того времени, когда совсем не слягу… Мишу мне невообразимо жалко… Папа болен…»[1366] Для провинциальной дворянки А. А. Знаменской на первый план также выходили переживания, связанные с отношением к ней мужа. Это свидетельствовало о деперсонализации беременных, доминировавшей патриархатной зависимости жены от мужа, отказе от собственного мнения и полном посвящении себя мужчине. В «уничтожении собственного Я», в попытке «за счет этого преодолеть невыносимое чувство бессилия» Эрих Фромм видел одну из сторон мазохистских наклонностей личности[1367].
В том случае, если муж, которому женщина полностью подчинялась, интересовался беременностью супруги, разделял ее переживания, она также с воодушевлением оценивала свое новое состояние. Семейство Половцовых является этому доказательством. А. В. Половцов с особым трепетом относился к беременности своей жены. Он интересовался мельчайшими подробностями ее состояния. Половцов просил жену в случае своего отъезда в письмах описывать ему все, что с ней происходило. Эти сведения являются уникальными, так как женщины крайне редко рассказывали мужу о типично женских ощущениях: шевелении плода, увеличении груди, регулах и т. д. В интимных посланиях супруги называли плод «пиввовекунчиком» от слова «пивво» (этимология термина не ясна), которое они употребляли для обозначения сексуальных отношений. «Сейчас разденусь и лягу в постель. Внизу живота чувство как будто все опустилось… Наш родной пиввовекунчик расходился страшно, но я теперь уже не боюсь его»[1368], – писала Е. Н. Половцова мужу. Она сообщала ему обо всем том, что тревожило ее. Подобное взаимопонимание и взаимная поддержка супругов – редкость для супружеских отношений конца XIX века, но все же они демонстрировали традиционно зависимое положение женщины. В данном случае скорее наблюдалась трансформация типичного гендерного поведения мужчины, но не женщины, которая оставалась по-прежнему зависимой в эмоциональных переживаниях и своем поведении от мужчины. А. В. Половцов, увлеченный новыми установками врачей и педагогов относительно «сознательного материнства», требовал от жены идеального поведения. Она повиновалась.
Процесс «умирания» и деперсонализации выражался в традиционных представлениях на образ жизни дам в положении, включавших многочисленные табу: ограничение деятельности и передвижений, сексуальное воздержание, отказ от обычной одежды, избегание художественной фиксации образа и фотоизображений. Любая деятельность рассматривалась как вредящая здоровью матери и младенцу. В научно-популярных книгах о деторождении, написанных в абсолютном большинстве мужчинами-врачами, присутствовала идея превратить беременность в своего рода контролируемый аскетизм – лишить женщину всех увеселений, в том числе таких безобидных, как катание на качелях и танцы (даже медленные)[1369]. В итоге многие интеллигентные женщины, узнав, что находятся в «интересном положении», больше оставались дома, реже выезжали в гости и вообще меньше показывались на людях. Как и распространение легенд об аисте, который принес ребенка, смысл удаления от общества выражал желание скрыть схожесть процессов воспроизводства у людей и животных, затушевать близость женщин (якобы большую, нежели у мужчин) к миру последних. В. П. Багриновская, забеременев первый раз, удивлялась тому, что все советы врачей, знакомых состояли в запрете что-либо делать: «Не утомляйся, береги себя, не нагибайся, не поднимай руки кверху и т. д.»[1370]. Врач М. Манасеина в научно-популярной работе 1870 года, посвященной матерям, подробно описывала виды деятельности, которых должны были избегать беременные: посещать концерты, театры и церкви; «не ходить слишком скоро»; «избегать езды в экипажах»; не танцевать, не прыгать, не бегать; не сидеть согнувшись, не наклоняться слишком низко; не поднимать тяжести, не поднимать высоко руки; избегать громкого чихания, «сильного хохота, рыданий»; не употреблять косметических средств; не читать сладострастных романов, возбуждающих тело и психику[1371].
Учитывая неприспособленность большинства интеллигентных женщин к тяжелым нагрузкам, а также одежду, уродовавшую фигуру, постоянное ношение корсета (некоторые дамы не расставались с модным атрибутом вплоть до 7‐го месяца беременности) и общую слабость здоровья, беременность и роды часто протекали с осложнениями. Женщины жаловались на общее недомогание, головокружение, боли в пояснице. Даже положение императорствующих особ, окруженных лучшими докторами, мало чем отличалось. О постоянной слабости и тошноте сообщали Мария Федоровна (жена будущего императора Александра III), Александра Федоровна (жена Николая II). Николай Александрович писал своей матери: «…бедную Аликс все время тошнит (вчера 4 раза), отчего она чувствует себя слабою и очень изводится своим состоянием»[1372]. О. В. Палей, жена великого князя, также жаловалась: «Меня тошнит и тошнит… выше сил!»[1373] В дневниковых записях провинциальных дворянок также часты упоминания о приступах тошноты. В тех или иных случаях недомоганий беременным рекомендовалось больше отдыхать. Так, против тошноты существовало следующее средство: «Лечь в темной комнате в кровати на спину и не делать резких движений, особенно головою»[1374]. Врачи прописывали препараты железа, фосфора, бромистые препараты и даже кокаин, которые, по их мнению, избавляли от тошноты и улучшали пищеварение. Л. Селикова, тверская дворянка, в письме к тетке сетовала: «До сих пор я чувствовала себя очень хорошо и легко, но теперь стало так трудно, что я не могу рассчитывать много работать»[1375].
Нервозность беременных усугублял дискомфорт от неудобной, сковывающей движение одежды. Многие дамы на страницах собственных дневников жаловались, что платья не сходятся. Только состоятельные женщины могли позволить себе разнообразный и, что немаловажно, изысканный гардероб во время беременности. Остальным приходилось спешно перешивать платья, покупать бóльшие по размеру. В условиях отсутствия в продаже одежды для беременных женщины заказывали себе платья у портних или шили самостоятельно. Для женщин, имевших многочисленные наряды, ограничить себя 1–2 платьями было настоящей трагедией.