Литературовед Элизабет Фогель полагает, что в изображении сложных чувств Левина отразилась загадка женского в мужском восприятии, от которого ускользает понимание происходящего. В итоге, по мнению исследовательницы, роды, а вместе с ними и женственность в представлении мужчины вытесняются из области рационального и мистифицируются[1436]. Кроме того, Э. Фогель полагала, что амбивалентное изображение роженицы (ассоциации то со святой, то с животным) является отражением страхов мужчины. Переживая сильнейшее потрясение, Левин связывает Кити с Другим, «чтобы с помощью ее образа вербализировать свои чувства»[1437].
Объяснение двойственности мужского взгляда в отношении женской субъективности было дано авторитетным французским психоаналитиком и философом Жаком Лаканом. В семинаре «Куртуазная любовь как анаморфозис» он выделил противоречивое восприятие мужчинами образа Прекрасной Дамы – Вечная Женственность и Радикальное Зло[1438]. Он полагал, что с того момента, как Прекрасная Дама становится досягаемой, она гибнет в сознании мужчины, превращаясь в Зло. Для Левина столкновение с Реальностью в лице родового акта, сопровождаемого нечеловеческой болью, привело к гибели взлелеянного им образа прекрасной, неземной Кити. Он воспринимал начавшиеся роды не иначе как «погибель», равно как и для женщины роды всегда ассоциировались со смертью. Он искренне не понимал, почему доктор не торопился, почему предлагал ему «попить кофею» перед отъездом к роженице. Л. Н. Толстой настолько внимателен к эмоциональному переживанию Левина в момент родов жены, что у читателя может сложиться впечатление, что именно он находится в более суровом положении и его переживания гораздо сильнее, чем то, что чувствовала роженица:
Но после этого часа прошел еще час, два, три, все пять часов, которые он ставил себе самым дальним сроком терпения… и он все терпел, потому что больше делать было нечего, как терпеть, каждую минуту думая, что он дошел до последних пределов терпения и что сердце его вот-вот сейчас разорвется от сострадания… Он припал головой к дереву кровати, чувствуя, что сердце его разрывается. Ужасный крик не умолкал, он сделался еще ужаснее и, как бы дойдя до последнего предела ужаса, вдруг затих. Левин не верил своему слуху, но нельзя было сомневаться: крик затих, и слышалась тихая суетня, шелест и торопливые дыхания, и ее прерывающийся, живой и нежный, счастливый голос тихо произнес: «Кончено»[1439].
Несмотря на всю экстремальность, драматичность и противоречивость ситуации в мужском восприятии, Л. Н. Толстой акцентирует внимание читателя на процедуре перерождения и «самоочищения» его героя: он терзается своим поведением накануне, его душу наполняют страх и отчаяние, он практически находится в бессознательном состоянии во время схваток жены. Страдания Левина заканчиваются ощущением нечеловеческого счастья, охватившего его в момент прекращения мучений жены и появления на свет нового существа.
Уникальным документальным свидетельством мужского восприятия родов явились дневниковые записи и письма Анатолия Викторовича Половцова, хранящиеся в различных архивах Санкт-Петербурга (РГИА, ЦИАСПб, ОР РНБ). В них подробнейшим образом описывались беременность, роды и послеродовое состояние жены. Половцова волновала не столько эмоциональная сторона дела, сколько фактическая. Будучи историком, он старался зафиксировать весь процесс до мельчайших подробностей, разложить его по минутам. Например, на вторых родах жены он, подобно врачу, без сантиментов отмечал время схваток, появления ребенка, выхода последа: «Начало родов 27 ноября 1886 г. в 5 утра. Воды прошли в 11.45 дня. Плод родился в 12.10 дня. Выхождение последа 12.45. Роды продолжались всего 7 ч 45 м. Температура до родов 37,3»[1440].
При первых родах он фиксировал все, что происходило в их семье, как вела себя жена накануне родов, что делала, о чем говорила и даже думала. К сожалению, часть дневника, где он непосредственно описывал первые роды жены, не удалось найти. В нашем распоряжении оказалось только предродовое повествование, но и оно свидетельствует о крайне внимательном отношении мужа к состоянию жены.
На роды были приглашены одновременно доктор Попова и акушерка Нарович, что свидетельствовало о большой степени ответственности супругов, которые считали, что все должно пройти идеально под контролем лучших врачей. Специалисты прибыли с наступлением схваток. Половцов указывал, что доктор не находился постоянно с роженицей, в течение дня периодически навещая их семью. Женщина-врач осматривала Екатерину Николаевну, определяла положение плода, степень раскрытия матки, отдавала распоряжения акушерке и вела контроль над проделанными ею манипуляциями. Половцов чрезвычайно детально описывал все действия акушерки, не пропуская подробностей, даже самых интимных. Акушерка подготовила ванну, после приема которой роженице впервые был сделан клистир, не давший особого результата, что зафиксировал наблюдавший за всем муж («вылилась только окрашенная вода», – писал он). Роженица расположилась на твердой кровати в специально подготовленной комнате. А. Половцов неотступно находился при жене, отмечая по минутам изменявшееся ее состояние:
Схватки продолжались почти аккуратно через 10 мин… Затем были потуги в 8.27, 8.35, 8.43, 8.55, 9.4. Нарович по сердцебиению предположила, что девочка… Кровать твердую приготовили с клеенкой… В комнате была мамаша… которая радовалась, что завтра будет бабушкой… Боли усиливаются… Послали за Поповой… 5.10. Попова исследует. Головка подвинулась. Открытие прибавилось на ½ пальца, всего на 2 ½ пальца… По уходу Поповой проветрили комнату… В течение дня продолжались схватки… Катя легла в постель, вязала, просматривала афиши, газеты…[1441]
Для снятия сильных болей роженице давали капли опия, заранее приобретенные в аптеке[1442].
Впервые из солидного объема изученных документов нам встретилось настолько подробное описание родов. Муж не просто присутствовал рядом, он стремился быть активным участником процесса. Его интересовали мельчайшие подробности, вплоть до цвета воды после клистира. Если роды глазами Левина были переданы Толстым крайне сложно, противоречиво, то в данном реальном случае поведение А. Половцова представляло совершенно иную картину. Его не страшил вид измученной жены, ее стоны не раздирали его мозг и душу. Он был сконцентрирован на действии, на самом процессе, а не на собственных переживаниях. Безусловно, поведение Половцова нельзя назвать типичным для мужчин того времени. Он демонстрировал новый образец мужа и отца, который сознательно присутствует на родах жены, чтобы получить бесценный опыт в своей жизни, быть сопричастным к таинству рождения.
Об активной поддержке мужа сообщали княгиня И. Д. Голицына, дворянки З. В. Арапова, В. П. Багриновская и многие другие[1443]. Зачастую на родах муж выступал в качестве ассистента врача (помогал держать ноги роженицы, успокаивал ее, подавал нужные инструменты, выступал в роли посыльного). Однако ряд врачей выступали категорически против ассистирования мужей:
В помощники не следует брать ближайших родственников роженицы, особенно мужа. Обыкновенно в самый нужный и важный момент присутствие духа и самообладание оставляют их, и они не только не оказывают никакой помощи, но прямо-таки мешают оператору[1444].
Таким образом, присутствие мужа во время родов было не из ряда вон выходящим событием, а обычным явлением в дворянских семьях, в отличие, например, от крестьянских семей. В дневниках дворянки подчеркивали, что близость мужа на родах значительно облегчала им переживание боли. Появление на свет новорожденного вызывало бурю эмоций как у молодых, так и у опытных отцов. В частности, Е. М. Чехова приводила в воспоминаниях устные свидетельства своего отца:
Ты родилась в 5 часов утра. Когда я услышал первый твой крик, то от новизны и духовной усталости выбежал на улицу и помчался куда глядели глаза. Был мороз. Не помню, каким именно образом я оказался сидевшим на холодных ступенях Губернского казначейства…[1445]
Сравнивая женские и мужские «родильные тексты», важно отметить кардинальное их отличие. Женщина (роженица) акцентировала внимание на пережитых чувствах, описывала собственные страдания и переживания окружающих. Она была погружена в аффективный мир эмоций, страха, боли. Мужчину заботил реальный мир действий, поэтому в описании Половцова нет места для эмоций. Он был сосредоточен на цифрах, акушерских манипуляциях и их эффектах. В этом случае уместно согласиться с трактовкой Юлии Кристевой в отношении символического текста мужчины (рационального, с выраженной системой значений) и семиотического повествования женщины (производство знания не контролируется функцией сознания). В то же время описанный Толстым взгляд Левина на роды не является типично мужским «текстом», так как акцент в нем сделан на эмоциональной, болевой стороне происходящего. Чувства, присущие Левину, скорее напоминают то, что могла бы испытывать женщина (даже сама роженица), глядя на себя со стороны.
1. Изучение «текстов рожениц» демонстрирует легитимацию важнейшей телесной практики в жизни женщины не только в женском письме, но и на уровне гендерного самосознания. Образованные женщины второй половины XIX – начала XX века на страницах дневников и воспоминаний охотнее делились описанием собственных родов по сравнению со своими предшественницами. В женском автобиографическом письме происходила десакрализация описания родов во многом благодаря научному дискурсу об идеалах материнской заботы и подготовки к деторождению. Утверждавшийся в высших сословиях и классах, интеллигентных семьях культ «сознательного материнства», стремление к детоцентризму способствовали легитимации опыта беременности на страницах женской автодокументалистики во второй половине XIX века. Некогда табуированные темы даже на уровне женского письма стали «проговариваться» и приобретать легитимность в женско