304.
Неопровержимыми уликами конкретно против Сташинского суд почти не располагал – помимо его собственных признаний. Ни один свидетель не мог уверенно заявить, что видел этого человека на месте первого или второго убийства в дни их совершения. Кресценция Хубер – женщина, которая прошла мимо него по лестнице незадолго до гибели Бандеры, – не могла опознать его в суде. Более того, она заявила, что у Сташинского волосы темнее, чем у стоявшего возле двери лифта мужчины. Среди остальных свидетелей, вызванных на пятый день процесса, были инспектор федеральной криминальной полиции Ванхауэр и обермайстер мюнхенской Крипо Адриан Фукс. Подтвердили они одно: подсудимый – либо некто, предъявлявший те же документы на разные имена, – приезжал в Мюнхен, ночевал в гостиницах и покидал город в указанные Сташинским дни. И ничего более.
Ни одного из трех стрелявших ядом пистолетов – по словам Богдана, они ржавели на дне ручья Кёгльмюльбах, – так и не обнаружили, даже осушив ручей. Адриан Фукс объяснил это ежегодной чисткой ручья – оружие просто вывезли с прочим мусором. Таким образом, у суда не было ни прямых улик, ни сто́ящих свидетелей, и доверие к рассказу Сташинского оказалось чуть ли не единственным основанием обвинительного приговора305.
Дело просто развалилось бы, измени подсудимый свои показания. Но Богдан этого не сделал. Его повествование захватило воображение зрителей в набитом битком зале и вызвало много сочувственных откликов за его пределами. 18 октября 1962 года корреспондент Frankfurter Allgemeine Zeitung писал:
Этот человек обладает качествами, которые редко можно встретить в такой мере и в таком сочетании. Сташинский чрезвычайно умен, выказывает быструю реакцию и почти невероятное самообладание, расторопен и кажется способным целиком посвятить себя делу, которое считает справедливым.
Шарм человека, сознавшегося в убийстве Бандеры, весьма раздражал сторонников последнего. Они прилагали все усилия к тому, чтобы превратить уголовный процесс в политический и доказать, что Кремль готов избавляться от оппонентов самыми низменными средствами. Но дело обернулось так, что один из агентов Кремля – единственное лицо коммунизма, которому западная публика могла взглянуть прямо в глаза, – побеждал в борьбе за зрительские симпатии306.
Витошинский упорно повторял в своих статьях, что показания подсудимого – не шпионский роман и не фильм. Нет, это обвинение настоящему убийце и заказчикам преступления в Москве. Журналист негодовал:
Признания Сташинского, несмотря на чувство устойчивого отвращения, которое он вызывает к себе (имеем в виду только людей критично мыслящих, а не многих, позволяющих московскому шпиону себя надуть), неизменно и чрезвычайно интересны, да попросту сенсационны, как захватывающий шпионский роман. К сожалению, речь идет не о романе. Здесь повествует о своих злодействах человек, по приказу кремлевских злодеев вступивший на путь тяжких преступлений, предательства всего родного, благородного, путь убийств, постоянной лжи, службы злу307.
Перемена настроения в зале стала задачей Ханса Нойвирта, адвоката семьи Бандеры, и его коллеги Адольфа Мира, представителя Ребетов. Надо было напомнить слишком уж благосклонной к Богдану прессе, что на скамье подсудимых – разоблаченный предатель, убежденный коммунист, изворотливый агент КГБ. До начала процесса бандеровцы собрали материал о семье Сташинского – доказательство того, что он хотя бы с идеологической точки зрения предал близких людей. Сташинские и вправду принимали участие в националистическом движении, а его дядю режим и вовсе казнил за содействие оуновскому подполью. На четвертый день процесса Нойвирт и Мир наконец получили возможность подробно допросить подсудимого, используя против него эту информацию. Они всеми средствами изображали его предателем собственного народа308.
Но Богдан оказался крепким орешком. Нойвирт спросил, не имеет ли Украина права на независимость на основании хотя бы советской конституции? Ответ Сташинского: «Это юридическая проблема. Я не юрист…» На вопрос о том, почему подсудимый называл себя русским в ходе процесса, он ответил, что имел в виду государственную и политическую принадлежность, а не национальность. Но вот в ответ на другой вопрос Нойвирта Богдан явно солгал – нельзя было поверить, что он ничего не знал о расстреле его дяди Петра в 1941 году палачами НКВД. На провокационный вопрос «Убили бы вы по приказу и родную сестру Марию?» Сташинский отвечать отказался.
Настал черед Адольфа Мира. Тот припомнил обвиняемому его слова о том, что бегство на Запад казалось ему в свое время изменой Родине. «Вы употребили слово „изменник“. Известно ли из истории вам как украинцу хотя бы то обстоятельство украинской освободительной борьбы, что эта борьба еще с начала текущего столетия и даже ранее велась не против какого-либо конкретно режима, не против какой-либо формы государственного устройства, но что она велась против любого иностранного владычества над Украиной и любой оккупации?» Сташинский отделался следующим: «Я не могу ответить на этот вопрос. Вы исходите из предпосылки, что я чуть ли не историк и что у моей сестры, умевшей писать, исторические познания как у профессора истории». Мира это не убедило – он поинтересовался, знала ли сестра подсудимого, за что сражалась. И добился наконец желаемого ответа: «Она боролась за независимую Украину». Оба немецких адвоката пустили в ход те знания об украинском национализме, которые эмигранты успели преподать им за предыдущие недели, и – хорошо ли, плохо ли – выставили подсудимого предателем своего народа309.
Защитник Сташинского предпочитал обходить десятой дорогой вопросы национальной принадлежности, семейных идеалов, предательства близких людей. Гельмут Зайдель делал ставку на простое утверждение: кем бы ни был тот Сташинский, что приехал в Германию и совершил два убийства, на скамью подсудимых попал в общем-то другой человек. Он смотрел на свои поступки совсем другими глазами, нравственно и психологически переродился. Подтверждали это бегство на Запад и признательные показания – единственная веская улика против него, которой располагали следователи, а теперь и судьи. Зайдель спросил подзащитного: «Почему вы признались во всем, когда прибыли на Запад, ведь ничего из этого не выплыло бы наружу, не расскажи вы об этом?» Сташинский (видимо, заранее согласовав с адвокатом) дал такой ответ: «Сначала я только решил никогда больше не убивать. Во время моего пребывания в Москве во мне произошла политическая и идеологическая перемена. Все пережитое в Москве подтолкнуло меня к такому решению. Я осознал, что мой долг – как-то загладить свою вину и попробовать предостеречь людей от чего-то подобного». Именно такой вывод Сташинский и Зайдель хотели внушить суду по итогам долгого рассказа о посещении Александра Шелепина и жизни Богдана с Инге в советской столице310.
Позднее для дачи показаний вызвали Йоахима Рауха из Гейдельбергского университета – профессора психологии, наблюдавшего обвиняемого в феврале и марте 1962 года. На взгляд врача, тот не относился к людям, способным ради привлечения внимания сочинить историю и оговорить самого себя. Более того, утверждал профессор, пациента отличало довольно скудное воображение. С другой стороны, он явно зависел от чужого мнения. Раух заявил: «С точки зрения воли герр Сташинский производит впечатление человека мягкого». И развил свою мысль: «Невзирая на весь свой интеллект, герр Сташинский… в своем мышлении несамостоятелен». Он пытался понять, как ему жить, своими силами, но, взяв Инге в жены, предпочел положиться на ее ум. «На место его авторитета встал авторитет его жены. Он сам, вероятно, не был бы способен отмежеваться от прошлого… У него есть наклонность избегать неприятных проблем, не разрешать их самостоятельно – он хочет отодвинуть их в сторону». Зайдель, видимо, слушал профессора с удовлетворением – при всей своей суровости эта оценка играла на руку аргументу Сташинского о промывке мозгов умельцами из КГБ311.
Обвиняемый то и дело подчеркивал роль Инге Поль в своей духовной трансформации, описывая их московский быт и созревание замысла уйти на Запад. Ягуш и на этот раз не упустил случая поставить его слова под сомнение: «Если ваше внутреннее перерождение произошло так, как вы сейчас рассказали, то неужели вы не обсудили все это подробно с вашей женой? Когда сердце переполнено, человеку надо поделиться с кем-нибудь своими мыслями». Подсудимый согласился и добавил, что они с Инге вели подобные беседы главным образом на улице, но каждый раз выходить из квартиры не могли. Поэтому комитетчики, вероятно, подслушали кое-какие неблагонадежные разговоры. Как обычно, суду оставалось только верить Богдану на слово312.
Впрочем, утверждения Сташинского оказались краеугольным камнем процесса в Карлсруэ. Чем дольше он давал показания, тем больше ему доверяли окружающие. На третий день Ягуш пресек инсинуации о том, что его подсудимый – лишь марионетка клеветников Советского Союза. Вскоре после окончания рассказа об убийстве Бандеры председатель суда спросил:
– Внушал ли вам кто-нибудь здесь, в Федеративной Республике Германии (помимо органов следствия), что именно вы должны сказать на процессе по тому или иному вопросу?
– Такого никогда не бывало.
– Имела ли место когда-либо ранее попытка побудить вас по тем или иным причинам рассказывать нам здесь небылицы и оговорить себя самого?
– Никогда.
– Возможно, это был кто-нибудь из-за пределов Федеративной Республики Германии?