— Дела наши в настоящее время как сажа бела, — резюмировал Всеволод Романович, вслед за Платоновым заказав кофе по-восточному и пирожное эклер (название «по-турецки», исходя из патриотически соображений, теперь не использовалось).
От алкоголя Григорий Денисович предложил воздержаться. Выбор заведения он объяснил так: «Балую себя иногда. Сладкое полезно для мозга».
— Ваша работа с кружком ничего не дала?
— Допросили всех — и бывших, и нынешних. Бориса помнят еще несколько человек, но кто привел его в кружок, неизвестно. То же с Кречетом.
— Наверняка кто-то знает, но не скажет, — заметил Платонов.
— Отвратительная публика, — кивнул Левкович. — Через одного ведут себя дерзко. Видно, что ни в ком нет уважения к власти. Один заявил в лицо следователю: мол, вас бы на войну отправить, чтобы там пользу приносили.
— Да, подросла молодежь…
— Только ума не набралась! Заладили про землю и волю, а знают, что с землей делать? Вот я точно знаю, наш род из помещиков Киевской губернии. Когда и что сеять, когда и как убирать — хоть сейчас доложу.
— Желают рай земной учредить сейчас же, только праведников среди людей маловато, — Григорий Денисович надкусил пирожное. — Справедливости им подавай.
Всеволод Романович фыркнул, чуть не разбрызгав кофе на белоснежную рубашку.
— Сначала пусть попробуют послужить, добиться чего-то. Нам с вами чины и звания не в подарок достались.
— Положим, мне еще родительское имение досталось, — задумчиво вымолвил Платонов, берясь за чашку.
— О, так вы еще и землевладелец?
— Имением управляющий занимается, доходы пополам делим с вдовой моего брата… Да, еще пару слов о всеобщей справедливости. Жизнь на глазах меняется, одни состояния сколачивают, другие нищают. Много соблазнов и много обид, всего не исправить по мановению руки. Но молодость горяча, не признаёт постепенности. А фанатики, негодяи этим пользуются.
— Нет у нас времени ждать, пока всё само уляжется, — возразил подполковник. — В прежнее царствование таких горячих на каторгу или в солдаты отдали бы.
— За одни разговоры?
— Они от разговоров к убийствам перешли, сами видите.
— Ну, только некоторые перешли, счет пока на единицы, — Григорий Денисович не спешил разделить рвение Левковича.
— Помилуйте, нам ждать, пока все перейдут?
— Только ожесточим тюрьмой да каторгой.
— Оттуда не дотянутся, — Всеволод Романович отправил в рот половину эклера, показав ровные, крепкие зубы.
Платонов, не спеша с ответом, глядел на него так, будто размышлял о чем-то далеком от политики.
— Найдутся охотники продолжить, не сомневайтесь, — сказал он наконец.
— Что же вы предлагаете, Григорий Денисович?
— Еще лучше работать, конечно.
Оба прервались на минуту ради отменно сваренного кофе.
— Государь с наследником уедут в субботу. Только бы ничего не стряслось за это время, — негромко, но с чувством произнес Левкович.
— Портрет Бориса готов?
— Вызвали агента, сейчас рисуют. Завтра снимут фотокопии, раздадим филерам и дворцовой охране.
Григорий Денисович вздохнул.
— Нам повезло дважды. В первый раз, когда убийца не успел обшарить карманы Владыкина, и полиции досталась бумажка с «Кречетом». Во второй раз, когда револьвер Соколовского дал осечку. В троекратное везение верится слабо. Ставки высоки, террористы могут проявить осторожность и прибегнуть к маскировке.
Жандарм снова приложился к чашке, потом спросил о другом:
— Любите бывать здесь?
— Люблю, — ответил Платонов. — В этой кондитерской Пушкин сиживал.
— Пушкин — это истинное светило, гений нашей словесности, — с жаром подхватил Всеволод Романович. — Помните «Клеветникам России»?
Он не удержался и продекламировал:
Иль русского царя уже бессильно слово?
Иль нам с Европой спорить ново?
Иль русский от побед отвык?
— Мне больше нравятся «Борис Годунов» и «Капитанская дочка», — сказал коллежский советник.
Греком его прозвал брат Николай еще на первом курсе университета — за пристрастие к трудам античных мыслителей. Собственно, только одним курсом обучение на философском факультете и ограничилось. Потом за ними обоими пришли жандармы. Для брата такой поворот событий не стал совершенно неожиданным: он был предупрежден, что петля вокруг «Народной расправы» затягивается. Но Дмитрий подсознательно отказывался верить в подобный исход.
Старший не напрасно взял себе прозвище «Кречет». Он с детства был отчаянно смелым, отказывался отступать и, тем более, сдаваться. А после памятного случая возле соседского дома сделался для младшего непререкаемым авторитетом.
Ему тогда только-только исполнилось двенадцать, и он панически боялся купеческого сынка Фимку Лапина по кличке «Лапа». К пятнадцати годам тот вымахал со взрослого мужика, отрастив здоровенные ручищи и кулачищи, посредством которых держал в страхе окрестную мелюзгу из приличных семей. Отбирал у нее всё: сладости, мелкие монетки, даже ненужные ему игрушки. Лапе доставляло удовольствие глумиться над своими жертвами. За ним хвостом таскались двое прихлебателей Димкиного возраста — Яшка и Сенька.
В тот вечер они прижали его к забору и велели вывернуть карманы. Не узрев ничего интересного для себя, решили просто развлечься.
— А ну, давай, ешь землю, — приказал Лапа, сунув ему под нос кулак.
— Ешь, барчук! — вслед ему вякнул Сенька, сопроводив свои слова болезненным тычком под ребра.
Приключившийся с ним ступор они истолковали как отказ, и Лапа в гневе схватил его за ворот курточки, приподнял и встряхнул. Изо рта Фимки отвратительно несло то ли чесноком, то ли луком, а свинячьи глазки налились кровью.
— Отпустите, — попытался выговорить он, но не успел.
Доска, выломанная откуда-то, с треском сломалось об башку Лапы. Гроза улицы зашатался, как пьяный. Сенька, получивший кулаком в глаз, кинулся бежать, только пятки засверкали. За ним, не дожидаясь продолжения, припустил Яшка.
Николай, не давая Лапе опомниться, двинул ему сапогом между ног. Когда обидчик Димы кулем повалился на землю, он продолжил наносить удары по всем частям тела без разбора. Поверженный враг беспомощно дергался, испуская звуки, похожие на хрюканье.
Он подумал, что Лапе не выжить, но брат вовремя остановился.
— Еще раз поймаю, конец тебе, — громко объявил Николай.
С тех пор уличные безобразия прекратились. А у него появилось ощущение, что за старшим братом можно укрыться, как за каменной стеной. В подпольную организацию он тоже подался по примеру Николая, который просто преклонялся перед ее вождем. «Нет второго такого человека в России», — повторял брат, и он верил. Сам, правда, с вождем не виделся.
Три года под надзором тянулись как, наверное, тридцать три. «Ни во что не вмешиваться, ждать», — сформулировал задачу Николай. При попытке восстановиться в университете ему показалось, что старший не прочь вернуться к прежней жизни, без революции. Ведь чего или кого ждали, было непонятно… Отказ будто подстегнул брата. Их мирная московская жизнь закончилась внезапно, после очередного возвращения Николая из Петербурга (он одним днем посещал столицу, когда средства позволяли). И вот — до великого дела рукой подать.
Чем ближе был этот день, тем больше у него возникало сомнений насчет Верного. Потрясенный гибелью Надежды, главный исполнитель погрузился в себя. На общей встрече, где поклялись отомстить, выражение его глаз совсем не понравилось Греку. «Может, лучше я его заменю?» — спросил он брата, когда вернулись в убежище. «Нельзя менять, иначе весь план посыплется», — отрезал Кречет. Причину не объяснил, а допытываться было не принято. В организации каждый знал только то, что положено знать. Родственные связи не имели значения.
Глава девятая
Последние приготовления
— Я, кажется, понимаю, какой ответ пришел из Пскова…
— Да, означенный Архипов живет у себя дома. Занят извозом. Благонамеренного поведения, женат, двое детей, — пересказал текст депеши Козлов.
Григорий Денисович кивнул своим мыслям.
— Паспорт терял?
— Паспорт был у него украден в трактире возле Обводного канала в феврале сего года, во время пребывания в Петербурге с обозом. О чем Архипов немедленно донес в полицейскую часть. Выдали новый.
— Приметы тоже не совпадают?
— Нет, конечно.
Ничего другого Платонов и не рассчитывал услышать. Сыскная полиция, проявив похвальное упорство, нашла среди тысяч столичных извозчиков того, кто мог быть сообщником Соколовского-Кречета. Под именем Андрея Осиповича Архипова, крестьянина Псковской губернии, тот приступил к работе с начала марта, а получил расчет 12 мая, якобы по семейным обстоятельствам. «На следующий день после ограбления на Новой Исаакиевской», — присовокупил помощник градоначальника, хотя Григорий Денисович мог обойтись без подобного комментария.
Нанимателю самозваный Архипов не показался подозрительным. Ну, бороду брил очень коротко, не по-крестьянски, да больше помалкивал, чем говорил. Что такого? В загаре хозяин тоже не увидел чего-то особенного. Мало ли, кто где загорает. Не начни агент расспрашивать и выпытывать, натурально не подумал бы плохого. Ночевал новенький в казарме, вместе со всеми, выручку приносил исправно, жалоб на него не было.
— Остерегаются, — заметил Платонов, — отсюда и накладная борода. Только цвет кожи не спрячешь.
— Портрет будем делать? — спросил Козлов.
— Обязательно. След потерян, но может найтись. Знаете, о чем еще я думаю?
— О чем, Григорий Денисович?
— Их действительно очень мало. В самых… э-э… щекотливых ситуациях они не могли полагаться на постороннего возницу, поэтому использовали своего человека. Одного и того же, заменить его было некем. Раз так, он снова появится. Мне чутье подсказывает.
— Надеюсь, не в самую последнюю минуту, когда мы ничего не см