ал, где придется.
Всё было проделано в считанные минуты. Медведь отпихнул ногой опустевший саквояж и расправил армяк. В последнюю очередь он содрал с извозчика кожаный номер и с помощью Бориса нацепил его себе на спину, под воротник.
— Как положено, — подмигнул он сообщнику.
Экипаж, ожидавший их у парадного, был хорош — новый, чисто вымытый, с колесами на дутых шинах, запряженный парой ладных вороных. Борис тут же вспомнил бороду их зарезанного хозяина, и его чуть не стошнило. Спасибо, ограничился утром одним чаем с хлебом, другая пища не лезла в рот.
— Держи за труды, — Медведь швырнул мальчишке, караулившему рысаков с экипажем, мелкую монету.
Тот, кажется, не сильно поразился его чудесному превращению. На питерских улицах он и не такое встречал. Спустя еще полминуты лихач с пассажиром, как ни в чем не бывало, катил в направлении Литейного.
Верный выглядел каким-то вареным. На такую акцию, вообще, стоило бы лучше отправить Грека. Есть в нем какая-то дерзость, а этот скорее просто позер. Медведь раньше намекал Кречету, что надо позаботиться о замене, но без толку. «План не меняем», — только это и услышал в ответ. Правда, сегодня, прощаясь на съемной квартирке в Кузнечном переулке, Кречет очень настоятельно попросил его не сводить с Верного глаз.
— Думаешь, газету читал? — в лоб спросил Медведь.
— Не должен был, но мало ли…
— По краю идем.
— Только так сможем победить, — как обычно, весомо постановил Кречет.
Разве тут возразишь? И Медведь по мере возможности присматривал за Верным с самого начала их маршрута. Присматривал, зная, что нужно будет сделать потом… Хотя в основном, конечно, приходилось уделять внимание вороным. Рысаки попались с норовом, к тому же, видимо, крепко помнили руку покойного хозяина, а к его, Медведя, манере править лошадьми не могли привыкнуть так сразу.
Впрочем, в сроки они укладывались. Правда, чуть застряли в городе, где настрого запрещалось гнать. Медведь не искушал судьбу, дабы избежать объяснений с полицией. После Литейного проспекта аккуратно выехали на Владимирский, дальше на Загородный и, от поворота налево, по прямой, без задержек — уже до самой Московской заставы. Миновав ее, помчались с ветерком, легко отыгрывая вынужденное опоздание.
В Царское могли прибыть даже чуть раньше намеченного. Но здесь важно было не перебрать и не болтаться потом без дела поблизости от императорской резиденции. Поэтому Медведь пару раз останавливался на шоссе, возился с упряжью, с озабоченным лицом осматривал колеса и рессоры. Верный теперь не отрывался от часов с цепочкой. Когда, по всем заранее произведенным расчетам, до вокзала осталось десять минут езды, тронул Медведя за плечо.
— Пора!
Тишайшую улочку тоже присмотрели во время предыдущего визита. Жившая на ней дворцовая обслуга спать ложилась рано, поскольку вставала чуть ли не с первыми петухами. Одинокий экипаж с поднятым верхом ни у кого не вызвал бы любопытства.
Под неотрывным взором Медведя его напарник достал из-под сиденья жестяную коробочку и щипцы. Выудил из коробочки тонкую стеклянную трубку размером с безымянный палец, наполненную коричневатым составом. Секунду помедлил, собрался с духом и несильно сдавил щипцами один конец трубки. Стекло хрустнуло.
Далее на очереди был деревянный бутылочный ящик, всю дорогу им чутко сберегаемый. Содержимое ящика укрывала дорогая оберточная бумага, а сбоку в дне, которое изготовили немного толще обычного, имелось круглое отверстие, наглухо запечатанное пробкой под цвет дерева. Помогая Верному, Медведь вынул пробку, после чего трубку пропихнули глубоко внутрь. Пробка скрыла ее.
— Всё, — сказал Верный. — Готово.
Медведь гордился своим самообладанием, но сейчас он ощутил, что его ладони взмокли. Достать запал обратно было уже нельзя.
Привокзальная площадь в Царском Селе была до середины заставлена разнообразными каретами и колясками и по краю оцеплена лейб-гвардейцами. Ближе к станционному комплексу через равные промежутки стояли жандармы в форме, а около павильонов методично прохаживались сотрудники Третьего отделения в штатском. Часы на башне главного здания показывали без четверти одиннадцать, когда из улицы Широкой выехал экипаж, запряженный парой вороных.
Григорий Денисович увидел его из окна кареты, поставленной ближе всех к императорскому павильону. Легкие сумерки, перетекавшие в белую ночь, нисколько не мешали обзору. План, который Платонов предварительно изложил графу Адлербергу, был одобрен государем. Руководил операцией лично шеф жандармов Мезенцов.
— Вы представляете, что будет, если адская машина сработает раньше? Например, у входа в вокзал или на перроне? — тихо спросил начальник Третьего отделения во время последнего совещания днем в субботу.
— Они испытывали запалы не однажды. Ездили на пустыри за город и выверяли время с точностью до минуты, Богданов при сем присутствовал, — заметил Платонов.
— Меня удивляет и настораживает, что оба Соколовских не участвуют в покушении. А между тем, старший из них — создатель бомбы, ему и карты в руки.
— Я предполагаю, что их план не ограничивается покушением.
Мезенцов поморщился, как от зубной боли.
— Оставьте, пожалуйста. По-моему, это ваши фантазии. Конечно, повеление государя мы выполним и сегодня же к вечеру примем необходимые меры. Но, повторюсь, я не верю в столь…э-э… удивительную версию.
— Довольно будет принятия необходимых мер, Николай Владимирович, верить вовсе не обязательно, — примирительным тоном сказал министр двора.
Сейчас его императорское величество должен был попрощаться с императрицей и проследовать к вагону. Адлерберг находился рядом с ним. Перед краткой церемонией проводов с чьих-то уст сорвался слух, что княжна Долгорукова26 якобы настаивала на своем присутствии и желала приехать сюда. «Только этого не хватало», — едва не произнес Платонов. К счастью, как тут же шепнул ему один расторопный и проверенный человечек, слух был ложным, и ничто не омрачило семейную идиллию.
Посторонний экипаж, разумеется, был остановлен гвардейцами. К нему, придерживая рукой шашку в ножнах, бежал один из жандармских офицеров.
— Я коллежский регистратор27 Корецкий, чиновник для поручений канцелярии министерства. От его сиятельства графа Адлерберга! — выкрикнул Борис, спрыгивая с подножки.
Реальный Корецкий в это время, должно быть, готовился отойти ко сну в любимом домашнем колпаке и ночной рубашке, не ведая о своем участии в историческом событии. Главное, что фамилия, чин и должность были подлинными.
— Граф с государем, — ответил жандарм не вполне решительно.
Борис выхватил из-за отворота мундира сложенную вдвое бумагу.
— Господин поручик, очень срочно. Извольте прочесть!
«Прошу оказать всё возможное содействие», — от руки значилось в записке на типографском бланке с двуглавым орлом и полным наименованием министерства императорского двора и уделов. Здесь же размашисто красовалась подпись самого Адлерберга, с легко узнаваемым хвостом.
— Его сиятельство распорядился о дополнительной поставке к столу его величества, — заявил самозваный Корецкий. — Красное «Бордо», дюжина бутылок. Еле успели…
Жандармский поручик помедлил. Любимую марку императора он тоже знал. Медведь, восседавший на козлах, впился в него глазами.
— Минутку, господин советник, — буркнул наконец офицер.
Он повернулся к зданию вокзала и призывно махнул рукой. С места рысью рванул сотрудник в штатском.
— Снимите обертку, — потребовал второй жандарм при виде ящика.
Борис повиновался без возражений. Все бутылки из темно-зеленого стекла, по три четверти литра, были на месте, каждая в своем гнезде, для пущей целости переложенные соломой. Агент потянул на себя ближайшую к нему, в горлышке плеснулась жидкость. Не став доставать бутылку полностью, чтобы исследовать ее более тщательно, человек из Третьего отделения утвердительно кивнул.
— Скорее, поезд отходит! Следуйте за мной.
Обнимая увесистый ящик и молясь неведомо кому, чтобы не оступиться второпях, Борис припустил за своим спутником. Императорский павильон, был, понятно, не для них. Пришлось трусцой проскакать через зал ожидания третьего класса. На перроне также застыла охрана в форме и штатском. Локомотив впереди состава уже хрипел, шипел и разводил пары.
Один темно-синий вагон, другой такой же… Возле третьего от головы жандарм велел остановиться, в открытую дверь зычно кликнул буфетчика. «Кухня», — понял Борис, державший в уме схему поезда. Через вагон от него охранники выстроились шеренгой поперек перрона.
«Императорский. Так близко! Вот это повезло, он же всегда идет восьмым… Наверное, изменили порядок из-за прицепных», — лихорадочно соображал Борис. В состав действительно должны были добавить по вагону для юного великого князя Сергея Александровича и министров. Богданов так вжился в роль, отведенную ему Платоновым, что действовал и мыслил, как истинный террорист.
— Принимай товар! — оборвал его размышления и расчеты переодетый жандарм.
Буфетчик, рукастый малый, кровь с молоком, виртуозно подхватил винный ящик и растворился с ним в недрах вагона. Паровоз дал гудок. В большом зале главного здания, чьи окна, обращенные на перрон, были распахнуты во всю ширь, оркестр грянул преображенский марш.
— Идемте, идемте, — торопил сопровождающий, трогая Бориса за рукав мундира.
Царский поезд тронулся.
Медведю, томившемуся рядом с оцеплением, немногочисленные минуты показались часами. Напустив на себя равнодушный вид, он дал рысакам овса из хозяйского запаса, обошел экипаж, обстукал колеса с шинами, а сам украдкой кидал по сторонам внимательные взгляды. Опасности не уловил. Служивые глядели перед собой так же спокойно и равнодушно, а для жандармов извозчик перестал существовать. Знакомых лиц на привокзальной площади Медведь тоже не увидел.