Так продолжалось до момента, когда она уже не могла скрывать беременность братом. Я до сих пор, кстати, не понимаю, каким образом она вообще забеременела – они с папой спали в разных комнатах, наверное, с того момента, как я родился, но, видимо, все же, не всегда. Беременность ее немного поменяла, она перестала уходить из дома и стала больше интересоваться моими делами. Даже отвела меня в школу на первое сентября – папу тогда отправили в какую-то очень важную командировку, которую он никак не мог отменить. Мне было грустно от того, что его нет, и я не мог понять своих чувств по отношению к тому, что есть она. Скорее всего, мне было непривычно. Потом началась школа, где мне было достаточно непросто найти общий язык с другими детьми, потому что всех их забирали домой их мамы или бабушки, а я ходил домой один. А потом родился брат. И мать как будто расцвела, несмотря на все бесчисленные телеэфиры, где она категорично высказывалась против деторождения. Брат стал для нее той же отдушиной, какой когда-то стал я, возможно, даже большей, потому что она стала старше. Как-то ночью я не мог уснуть и решил пройтись по дому. Меня привлек тихий шепот, доносящийся из комнаты, где стояла кроватка брата и где временно жила мать. Я замер у двери и старался не дышать, в страхе, что она меня заметит и устроит взбучку из-за того, что я не сплю. Она, видимо, стояла над кроваткой, где спал мой крошечный брат, смотрела на него, и шепотом просила его никогда не вырастать и всегда оставаться таким.
Но он вырос, конечно же, он вырос. Когда ему исполнилось четыре, мы втроем с папой ходили в воскресные походы, а мать, снова разочаровавшись в своих детях, вернулась к излюбленному способу эскапизма – стала писать очередную книгу. Это было что-то вроде обобщенной истории её жизни, с обильными заимствованиями из двух первых книг, переписанных другими словами. История женщины, с большими надеждами, которые разбились о камни повседневности и установленных рамок “настоящего” человека, как было написано на задней обложке. У нее определенно кончились идеи, но, не смотря на их отсутствие, она умудрилась написать книгу в семьсот страниц, которая снова подхлестнула внимание к ней, начавшее было угасать. Для меня до сих пор остается загадкой, кто вообще читал ее книги. Больше она не написала ни строчки – ей было и не нужно это делать. Она купалась в лучах телевизионной славы, а когда возвращалась домой, не гнушалась пороть меня, если я не успевал сделать уроки к ее приходу. Самое тяжелое было продолжить делать уроки после порки – сидеть было больно, а лежа делать уроки мне не разрешалось. Один раз я попытался объяснить ей ситуацию, за что получил еще большую порку. Я думаю, что причина ее домашней нелюдимости была в том, как она воспринимала дом – как место, где есть два сына, о которых нужно заботиться и которые внимания требуют, а не дают. Она просто не привыкла к тому, что внимание оказывается не ей. Наверное, слишком долго жила без внимания, чтобы так просто его отдавать.
Брат еще не понял основных принципов ее поведения, он еще пытался, в силу возраста, тянуться к ней, но она его отталкивала. Тогда он приходил ко мне в слезах, и я старался заменять грустные мысли в его голове на веселые. Папа же старался заменять одни мысли на другие в головах каждого из нас. Мы очень часто играли в футбол во дворе – папа вставал на ворота, а мы пытались забить ему гол. Нам это удавалось очень редко, но эти неудачи только сильнее заставляли нас стараться, а когда папа все-таки пропускал, мы очень долго над ним смеялись. И он смеялся вместе с нами. Однажды мы пошли в лес и за три часа построили там прекрасный шалаш из еловых веток. Брат сказал, что это наша крепость, потому что мамы тут нет, и предложил папе навсегда остаться жить в этом шалаше. Папа усмехнулся, но промолчал. Тогда я спросил его на полном серьезе, можем ли мы уехать куда-нибудь, втроем. Он опять усмехнулся и ответил, что он любит нашу маму. И что она нас всех тоже любит, просто не знает, как это показать. “Если мы все уедем, она останется одна, а она не умеет жить одна”. Я не знал, что на это возразить, но твердо решил, что я уеду сам.
Для этого понадобилось окончить школу, где я не завел ни одного близкого знакомства, потому что кроме самих уроков больше ни в чем не принимал участия. После школы сразу шел домой, как в первом классе, так и в одиннадцатом. Пока мои одноклассники распивали дешевый алкоголь в соседних со школой дворах, заводили себе двухнедельные отношения и проводили первые сексуальные опыты, я собирал конструктор со своим братом и пытался сделать так, чтобы его взросление было немного лучше моего. Скорее всего, мне не удалось. Мать со временем перестала выходить из дома, прежний интерес к ней пропал окончательно, но книги, тем не менее, продолжали продаваться. Новые она писать не начинала. Возможно, для этого ей было нужно какое-нибудь сильное потрясение. Смерть родителей, или рождение ребенка, например. Она сидела в своей комнате перед телевизором и смотрела записи старых программ. Насмотревшись на призрак своей жизни, она выходила из комнаты и приходила в нашу. И если, подходя к двери, слышала за ней смех, то ее настроение становилось совсем плохим, и она устраивала нам разнос. Я удивляюсь, откуда у нее вообще были силы, к тому моменту я подрос и пытался оказывать ей сопротивление, пытался не дать в очередной раз выпороть брата за неправильно заполненные прописи, или что-то еще, но мне не удавалось. Мне удавалось только наотмашь получить от нее по лицу, после чего было уже не до смеха. Потом она, как правило, уходила обратно к себе и там, наверное, плакала из-за того, какие мы неблагодарные. Папы все время работал, но когда был дома, никак не мог ее вразумить. Она просто его не слушала, а сил говорить громче у него не было. На следующий день он уходил на работу, и так было примерно каждый день. Не знаю, как ему удавалось продолжать работу, возможно, он умел полностью на нее переключаться и ни о чем больше не думать. Возможно, он потихоньку начал пить, но этого не было заметно. Жизнь дома была похожа на жизнь внутри айсберга, где порой возникали локальные смерчи. Я очень хотел выбраться из этого айсберга и найти другую жизнь.
Ушел я в шестнадцать. Брату тогда было десять, и я не мог забрать его с собой, потому что и сам не знал, где и как я буду жить. Летом я сдал выпускные экзамены в школе и очень хотел поступить в институт. Мне казалось, что если я туда поступлю, то уеду из дома, и мне станет легче дышать. Папа меня поддержал, когда я сказал ему о своих намерениях. Он сказал, что я умный парень и смогу поступить в любой институт, в какой захочу. И обещал, что будет присматривать за братом – словом, я мог уезжать и ни о чем не волноваться. Поскольку институт я выбрал, само собой, в другом городе, он дал мне денег на дорогу и на жизнь до момента зачисления и заселения в общежитие. Матери я ничего не сказал. В тот день, когда я собирался уехать, папа куда-то ее увел – не знаю уж, как ему это удалось, она в то время вообще никуда не выходила. Мне было очень страшно прощаться с братом, но и уйти просто так я не мог. Он сидел на кровати и читал “Остров Сокровищ”. Привет, сказал я, как тебе книга. Он читал ее уже третий раз, так что, очевидно, она ему нравилась, и вопрос был бессмысленный, но я не знал, как еще начать разговор. Он быстро посмотрел на меня, что-то промычал и продолжил чтение. Я присел на кровать и, смотря в стену напротив, сказал, что уезжаю. Потом стал говорить какие-то слова про институт и про то, что заберу его, как только появится возможность, хотя знал, что не заберу и знал, что он мне не верит. Он продолжал смотреть в книгу и не шевелился. Я попытался его обнять, но он повернул голову в сторону и я понял, что ему сейчас очень больно и что я никак не могу этому помочь. Прости, сказал я, когда-нибудь ты меня поймешь. Потом встал и открыл дверь в комнату. Обернулся, он смотрел на меня, и его глаза были в три раза больше, чем обычно. Я быстро закрыл дверь, взял сумку с вещами и вышел из квартиры.
И больше, собственно, и не вернулся туда никогда.
Все время пока я говорил, она сидела почти неподвижно и смотрела на шуруп в стене. Потом встала, обхватила себя руками и сказала:
– Да, ты очень хорошо все помнишь. Даже страшно становится, как будто ты когда-то прописал это на бумаге и заучил, а теперь рассказал наизусть. Будто стихотворение, которое учил в школе и запомнил навсегда. И неужели тебе за все это время не хотелось увидеть брата?
– Хотелось, конечно. Ну, то есть, это было уже давно, в последние лет восемь мне вообще мало что хотелось. А раньше я думал о нем, да, частенько. Потом перестал. Примерно так же, как и с тобой. Думал, а потом перестал. Только ты ко мне приехала, а он – нет, и никогда не приедет. И удивительно тут первое, а не второе.
– Так может, тебе стоит к нему приехать? Ты же хочешь этого, или мне кажется?
– Не знаю. Наверное, да, но я совсем не понимаю, зачем мне это нужно и зачем ему это может быть нужно. Мы не знаем друг друга. Мы, возможно, что-то помним, из детства, но то, какими мы стали, мы не знаем. О чем мы будем говорить? О чем вообще могут говорить два незнакомых человека, пусть даже они братья? Даже если у нас остались какие-то обиды друг на друга, если кто-то из нас винит другого в чем-то – что может изменить один разговор? Я даже не знаю, где его искать, если честно. И не думаю, что он захочет со мной говорить.
– Ты слишком много думаешь. Иногда надо просто сделать и все. И, я сомневаюсь, что ты перестанешь думать, конечно, поэтому обдумай лучше возможность встречи, чем невозможность. Мне кажется, что она не помешает вам обоим, пусть даже после нее вы больше никогда не увидитесь.
У тебя есть любимое занятие – ты садишься на пол в нашей комнате и собираешь конструктор. Тебе удается делать это по-своему, необычно. Сначала ты берешь коробку, в которой лежат детали, открываешь ее, одну за другой достаешь детали, раскладываешь их на полу в определенном порядке, и только потом собираешь. Ты собираешь замок ниндзя. В этом замке три башни, один мост и еще должна быть крепость