– Выглядит как идеально место для паба с названием “Лора Крафт”. – Отметил мой спутник. – Как будто именно здесь он и должен был открыться.
Внутри было довольно тесно, поэтому мы взяли по стауту и уселись за столик на улице. Я сделал глоток и уже хотел задать какой-то вопрос, но он меня опередил.
– Я так боялся уезжать в институт. И хотел и одновременно боялся. Очень хотелось уехать из дома, сколько мне тогда было? Лет 17, наверное, а за всю прежнюю жизнь я ни разу из дома не выезжал. Почти не выходил даже, только в школу. А тут – поступил! Уехал! В другой город. Один! Было страшно, правда. Помню, я стоял перед главным зданием МГТУ.… Не знаю, ты представляешь себе, как оно выглядит?
Я кивнул.
– Так вот. Стоял, и пытался охватить его взглядом, а оно банально не помещалось. Мне казалось, что оно какое-то удивительно огромное. Статуи эти, колонны, ступеньки. Еще и крылья, которые, как будто, меня потихоньку окружали и загоняли в западню. Я себе в тот момент казался крошечным, меньше, чем муравей, хоть это и не было так, конечно. Мне тогда очень хотелось развернуться, повернуться к нему спиной и никогда его больше не видеть. Но развернуться означало вернуться домой, а этого мне хотелось меньше всего, поэтому я откуда-то набрался смелости и пошел вверх по ступенькам. На последней остановился и посмотрел вниз, на реку и Лефортовский парк и внезапно мне стало легче. Потому что я перестал видеть здание, наверное. Не знаю. В общем, я смог достать из кармана пачку сигарет – мою первую в жизни пачку сигарет, которую я купил два дня назад, и закурить. Это, пожалуй, самое сильное воспоминание, которое связано с институтом. Потом начались какие-то глупые пары, мне приходилось чертить втулки и брать производные, а мне это совсем не нравилось. По большому счету, я поступил в институт только ради того, чтобы уехать из дома. До самого обучения мне дела не было.
– Ну, мне кажется, это достаточно популярная позиция на первом курсе, разве нет?
– Наверное. Пожалуй, да, большинство так думает. Но потом все что-то понимают и начинают учиться. Хотя бы минимально. Ну, не все, конечно. Но я так и не начал никогда. Мне не понравился ни один мой одногруппник, они все казались странными и тупыми. Скорее всего, странным и тупым был именно я, ведь у меня не было почти никаких социальных навыков, не осталось, да и не было никогда, школьных друзей, по сути, в своей жизни я общался только со старшим братом и отцом. Но один ушел из дома, когда мне было десять, а второй умер через четыре года после этого. Возможно, поэтому я не хотел ни с кем общаться, не знаю. Никогда об этом не думал.
Я слушал его и не понимал, нужно ли мне что-то говорить в ответ, или нет. Он явно не чувствовал передо мной никакого стеснения. В конце концов, я был абсолютно случайный человек, который почему-то оказался с ним сегодняшним вечером. Почему бы не излить душу случайному человеку? В этом был определенный эгоизм, потому что он таким образом, пусть и частично, избавлялся от своей боли, а я его боль в какой-то мере приобретал. Но меня никогда не пугала перспектива взять немного чужой боли на себя. Если бы было можно, я бы забрал всю боль у тех людей, которые особо остро ее чувствуют. Но так было, к сожалению, нельзя.
Он продолжал:
– Ты правильно ничего не говоришь. Пока не надо. Сейчас мы выпьем еще какое-то количество пива, и говорить будет одновременно и проще и сложнее, тогда ты и начнешь задавать вопросы. Я к этому абсолютно готов.
– Я просто не знаю, что сказать. И не уверен, что вообще нужно что-то говорить.
Он усмехнулся.
– Вот и правильно. В общем, институт у меня совсем не удался. Вместо того, чтобы ходить на пары, я днями сидел дома и слушал музыку. Прослушал кучу всего, беспорядочно и хаотично, но в тот момент это было вообще не важно. Странно, что я выбрал именно это занятие. Слушать музыку. То есть, буквально, включал какой-нибудь альбом, ложился на кровать и смотрел в потолок все время, пока он играл. Вслушивался в текст, пытался разобрать смысл песни, все такое. Если не понимал какие-то слова – смотрел их значение и старался запомнить. А чтобы лучше запоминалось, заучивал тексты и распевал их утром в душе. Было, в общем, весело. Мне это нравилось гораздо больше, чем ходить в институт и пытаться понять, что такое литье в кокиль и зачем это вообще надо. Музыка меня освобождала, я слушал ее и забывал, что у меня было какое-то там детство, что где-то остался дом с матерью, куда я не хотел возвращаться никогда, и что мне нужно ходить в институт, а иначе именно это и произойдет.
Вечерами я выходил на прогулки по району. Они абсолютно не были оригинальными, я просто выходил из дома и шел прямо, а потом в какой-то момент поворачивал туда, где больше нравилось. Я впервые был в Москве, но мне совсем не хотелось ее изучать, ходить в какие-то музеи или куда-то еще. Я даже на Красной Площади впервые побывал спустя три месяца, после того, как сюда приехал. Хотя жил от нее в двадцати минутах ходьбы. Странно, что мои случайные повороты меня туда ни разу не привели, правда?
– Мне кажется, что Красная Площадь – явно не первое место в Москве, куда стоит идти. Не знаю. Я ее уже почти не замечаю, когда прохожу рядом. Даже, когда иду по ней не замечаю. Погоди пару минут, хорошо?
Он кивнул. Я спустился в бар, сходил в туалет и взял нам еще по пиву. Когда я вернулся, он сидел, курил и смотрел в стену дома напротив. Завораживающая картина. Я поставил перед ним пиво и уселся.
– Ого! – Воскликнул он. – Спасибо, у меня как раз закончилось.
И опять замолчал.
Так, подумал я, это все, конечно, очень занятно, но зачем я здесь нахожусь? Судя по всему, он захотел рассказать мне всю свою жизнь целиком – это было странное желание, и я опять не понимал, хочу ли я его слушать. Я и так уже знал, что у него было плохое детство и одинокая, почти затворническая юность, хочу ли я узнать еще больше? Ответ на этот вопрос у меня найти не получалось, но почему-то я не мог встать и уйти, закончив, тем самым, разговор. Что-то меня удерживало. Возможно, вечное желание узнать всю историю целиком. Возможно, желание выпить еще немного пива не в одиночестве. Или что-то другое.
– Примерно через полгода такой жизни у меня, вполне естественно, началась сессия. Чуть раньше ко мне наведалась матушка и, увидев, что я пребываю в какой-то параллельной реальности, решила мотивировать меня единственным известным ей способом – угрозами и манипуляцией. Сначала она пыталась заставить меня начать учиться, ругалась и пару раз хотела меня ударить, но, все-таки, я был уже большой мальчик, и это было не так просто, как десять лет назад. Потом она решила сменить тактику и сказала, что переедет ко мне, если я не начну делать хоть что-то. По-моему, это был чуть ли не первый раз, когда она поступила умно по отношению ко мне. В тот момент я ее ненавидел за эти слова, но потом понял, что мотивировала она меня как следует – даже маленькая вероятность того, что мне снова придется с ней жить, заставила меня засесть за учебники и сессию я сдал. С огромным скрипом, конечно, но сдал. Зато за бесконечное время дежурств у кабинетов преподавателей я каким-то образом сошелся с одним моим одногруппником, о существовании которого не подозревал еще два месяца назад. Мы с ним разговорились о музыке, и, кажется, он сказал, что ему очень нравится American Idiot, а я посоветовал ему послушать первый альбом Bloc Party и Late Registration Канье Уэста. Они все на тот момент недавно вышли, если я ничего не путаю.
Я не удержался:
– Silent Alarm вышел в 2005-м. На счет остальных не помню, но где-то рядом, да.
– Ну вот. Он послушал и проникся и как-то меня зауважал, что ли, с тех пор. Это было перед Новым Годом, да, потому что он как раз позвал меня встретить новый год в его компании. Я тогда, помню, удивился, что новый год надо как-то встречать. Я планировал просто лечь спать, как в любой другой день.
– Погоди-погоди, можно вопрос?
– Да, конечно можно, у нас полно времени.
– Что у тебя за отношения с мамой такие странные? То есть, я понимаю, они могут быть еще страннее, но ты как-то мимоходом это описал, я толком ничего и не понял.
Он усмехнулся.
– Вот, теперь тебе уже правда интересно! До этого ты сидел и просто слушал, из вежливости, но сейчас заинтересовался. У меня было не очень приятное детство. Мама была… – Он залез в карман и ничего там не нашел. – У тебя остались сигареты? Можно?
Я протянул ему пачку и потом закурил сам.
– Так вот, она была знаменитостью. Писательницей не пойми для кого. Возможно, для домохозяек со скучной жизнью. Которые, знаешь, читают журнал “Караван Историй”, или, скорее даже, “Тайны Звезд”. Которым чужие неудачи интересней собственных успехов. В общем, она написала три книги. Первая была про ее родителей – их имена были в свое время на слуху, они были то ли профессорами, то ли какими-то еще людьми науки, я точно не помню, но довольно известными, суть в этом. Она их не любила и считала, что они слишком сильно ее контролировали. И после того, как они умерли, написала про них книгу, в которой объясняла, что любить их было вообще не за что. Я ее не прочитал, мне стало противно на сороковой странице. А она за счет этой книги прославилась и на какое-то время стала звездой. Не очень продолжительное, впрочем.
– У вас в семье принято не любить родителей?
Он почему-то рассмеялся.
– Так можно подумать, да. Но нет, это, все же, не так. Я очень любил папу. Маму не любил, это правда, но она не дала моей любви ни единого шанса. Я был к ней очень привязан, когда был маленьким, но она меня постоянно отталкивала. Мне кажется, она не умела делиться своим вниманием. И никогда не хотела детей, но так вышло, что они родились. И она не понимала, как себя с ними вести, поэтому направила всю свою материнскую энергию, если она существует, на написание книг. Вторая была как раз про деторождение. Про неприятие деторождения как такового. Я думаю, она писала про моего брата – он родился за три года до выхода книги. Не знаю, читал он ее, или нет. Там был совершенно прекрасный в своей пошлости конец: мать умирает, сцена похорон, все стоят со склоненными головами, потом гроб опускают в землю, все поднимают головы и понимают, что ее сын на похороны не пришел. Наверное, она хотела сказать, что дети всегда неблагодарны и сводят родителей могилу.