Мы вышли на улицу, и попали в разновозрастную толпу курящих у входа людей со стаканами. Мой спутник заметно вздрогнул, вышел на проезжую часть и пошёл по ней прямо, в сторону Чистых Прудов. Я пошёл за ним. Машин, почему-то, не было, мы дошли до пешеходного перехода, и пошли на бульвар.
Пока мы шли вдоль пруда, он не говорил ни слова, только делал глоток за глотком и как-то зло поглядывал на пруд и на людей на лавках рядом с ним. Людей там было много, в основном те, кому не хватило места в Главпивмаге. Они сидели как обезьяны на деревьях в вольере зоопарка, каждый вцепился в свою бутылку и издавал какие-то невразумительные звуки, которые не понимал никто, кроме его соседей по лавке.
Вокруг фонтана рядом с памятником Абая все было немного по-другому: там тоже была толпа, но уже подростков, человек пятнадцать, которые слушали музыку с колонки, голосили, периодически подпевали песням и пили вино из пакета, пряча его в рюкзаке.
– Давай присядем где-нибудь тут, не рядом с этими ребятами, но чтобы их было видно и слышно.
– Серьезно, почему это так?
– Они мне нравятся. Их жизнь ещё не успела стать такой скучной и однообразной, как у других, в баре и на тех лавках. Они пока ещё уверены, что будут вечно молодыми.
– И что им никогда не будет грустно? Это же группа “пасош” у них играет, я не путаю?
– Да, “пасош”. Врут они, конечно, но, похоже, сами верят в то, о чем врут, да и звучит это все убедительно. Даже я, когда слушаю, верю, что я никогда не постарею, хотя мне уже совсем не шестнадцать. А вот тем ребятам, им как раз шестнадцать. Ну, может, восемнадцать, не больше. Что ещё нужно в таком возрасте. Только верить, что молодость не закончится и слушать поп-панк.
– Я в этом возрасте слушал “blink-182” и “Green Day”, да. Но на русском они не пели, конечно, а все, что было на русском, все было плохое.
– Да, это самое главное, ты прав! Подросткам важно, чтобы с ними говорили на том языке, который они понимают. У “пасош” это получается лучше, чем у группы “Пошлая Молли”, например, которая у них сейчас заиграла.
– Так те и не стараются, мне кажется, делать какие-то заявления, или писать гимны, они просто веселятся, как могут. Песня с припевом из “Рефлекса” – отличная, по-моему. Не знаю, как это называется? Постирония?
– Не знаю. Скорее, кавер, конечно, но сейчас я вообще не помню все эти умные термины, не хочу их употреблять точнее. Знаю только, что такое постсмерть. Знаешь, что такое постсмерть?
– Воскресение?
Он засмеялся.
– Это неплохо, но нет. Если уж такими терминами оперировать, то, вернее будет гниение и разложение, но и не это. Это когда, знаешь, кажется, что за короткое время, не важно, за неделю, скажем, проживаешь целую жизнь. И она наполнена разными событиями, не всегда приятными, но в, конце концов, ты чувствуешь себя счастливым, приблизительно всю эту неделю. А потом это время заканчивается, и ты умираешь. Ну, как будто бы умираешь. Но продолжаешь жить, принимать пищу, мыться, куда-то ходить, делать какие-то вещи. В общем, остаешься жив, но чувствуешь себя мертвым. Как будто, если бы ты на самом деле умер, ничего бы не изменилось. Вот – это постсмерть. Это состояние, когда жить незачем, но все равно приходится. У тебя когда-нибудь такое было?
– Нет, наверное. Ну, или я просто мертв, всегда, не знаю. Это тоже что-то из группы “пасош”, мне кажется.
Он опять засмеялся.
– Мы родились стариками, и мы ждём свою молодость, да. Видишь, какая отличная группа! Мы сидим тут как два старика, обсуждаем подростков и какие-то заумные глупости, но все это проходит, когда мы вспоминаем группу “пасош”.
Из колонки повторялись слова "орёл, решка". Ребята, взявшись за руки, будто на картине Матисса, скакали вокруг колонки, и иногда выкрикивали слова вместе с ней. Мы сидели, молча смотрели то на них, то на журавля, курили и потягивали пиво из бутылок. Мне не хотелось говорить, и я совсем не знал, о чем. Моему соседу, видимо, хотелось, и он собирался с мыслями, но все никак не мог.
– Знаешь, постсмерть это не так плохо. Ведь до неё была жизнь.
Он сделал большой глоток, выкинул бутылку в мусорку и открыл вторую.
– Всегда же хорошо, когда была жизнь. Даже если совсем немного.
– Ты говоришь о чем-то конкретном, или это так, софистика?
– Понятия не имею, что такое софистика. Нет, конечно, это все не просто так, но я не знаю, как перейти к тому, о чем надо поговорить.
– И о чем нам надо поговорить?
– Не нам, нет. Мне. Об Ире.
– Ира – это?
Он вздохнул.
– Ира – это все, что у меня было, а больше ничего уже и не было. И не будет уже. Только воспоминания. И постсмерть.
Я не знал, что на это ответить, поэтому просто зажег сигарету. Из колонки доносилась песня "Пуля-дура". Собеседник тоже закурил, выпустил дым, а потом сказал:
– Давай по порядку будем. Только песня эта сейчас доиграет, а то под неё совсем начинать не хочется. Разве что заканчивать.
– Может быть, пойдём?
– Нет, давай ещё посидим немного. Вон ребята собираются, вроде как. Это значит, что у нас не будет саундтрека студенческой попойки, но будет тихо и я смогу все рассказать, без автоматов, стреляющих в лица.
Они действительно похватали свои вещи и весело пошли вниз по бульвару. Музыка закончилась. После того, как музыка заканчивается, всегда наступает какое-то ощущение пустоты, как будто у тебя забрали что-то достаточно важное. Обычно оно длится недолго, секунд тридцать, а потом ты привыкаешь. Но сейчас казалось, что все пространство, где мы находились, стало безмолвным. Вокруг были какие-то люди, они, наверняка, общались между собой, по обе стороны от бульвара ездили машины – точно не было тихо, но я не слышал никаких звуков, словно был в вакууме. Если бы здесь вдруг образовался вакуум, мы бы все потеряли сознание, попадали со своих лавок и больше не встали. Наверное, это было бы не так уж и плохо.
– С Ирой мы познакомились на той самой новогодней вечеринке, куда меня позвал мой одногруппник. Я все же решил туда сходить. Подумал, что мне не помешает немного социализироваться. Сомнений было, конечно, море – я раздумывал над этим до самого 31-го декабря, но примерно за час до, собственно, нового года решил, что это нужно сделать. Позвонил ему и спросил – нормально ли будет, если я приду. Он был уже в некотором подпитии и радостно сказал, что именно меня там для полного веселья и не хватает. Звучало это, конечно, сомнительно, но в тот момент я почему-то подумал, что это абсолютная правда. Он жил на Первомайской, ехать мне было около часа. Пока я собрался и сел в метро, было уже без десяти двенадцать.
– То есть, ты?..
– Да. Новый год я встретил в метро. Там было не очень много народу, в основном пьяные азиаты и какие-то маргиналы, которые в метро есть, наверное, всегда. В момент, когда новый год наступил, они все начали горлопанить, а я сидел на крайнем месте в углу и пытался делать вид, что сплю. Странно, что они не попытались вовлечь меня в свою…радость. Где-то в ноль двадцать я вышел из метро и сразу попал в вакханалию салютов – здесь я уже не мог делать вид, что сплю, мне нужно было идти, а салюты били по голове и по глазам. Никогда не любил салюты. Они как будто заставляют ощущать праздник, который ты не хочешь ощущать. Поэтому, логично, что пока я шел до его дома, ощущения праздника у меня совсем не появилось, скорее, появилось желание развернуться и уйти домой. Но так я не сделал. Не знаю, возможно, и стоило. Возможно, всегда, когда появляется такая мысль, стоит делать именно так. В общем, я пришел. На вечеринку. Там было много людей, я не знал никого из них, кроме двух своих одногруппников. Они мне обрадовались, наверное, раньше думали, что я какой-то аутист, а тут – пришел на вечеринку. Они все уже были пьяные, мне, прям на пороге, протянули стопку водки и отказывались впускать внутрь до тех пор, пока я ее не выпью. Я выпил. Запить мне не дали и налили еще одну. Ее я тоже выпил. После этого меня впустили внутрь и дали пакет сока. Я выпил оттуда где-то треть, помню, что сок был персиковый – самый отвратительный на свете, но мне это вообще не помешало. Потом я спросил что-нибудь поесть, а в ответ мне сказали, что еды уже нет, и налили еще стопку. В тот день я только завтракал, но делать было нечего, и я решил, что буду пить. И что все будет нормально. Нормально, конечно же, не было.
– Классический Новый год, по-моему, для первого курса. У меня, правда, еда все-таки была, но в остальном – все было примерно так же.
Он сильно закашлялся, потом сплюнул на асфальт и закурил.
– Знаешь, мне как-то не с чем сравнивать. Я больше никогда не праздновал Новый год. Не сказать, что я его и тогда праздновал, но это было наиболее похоже на праздник. Ладно, я же вообще не об этом, ты меня сбиваешь.
Я сделал глоток пива.
– Если хочешь, я могу молчать и просто слушать, ты скажи только об этом. Просто я стал чуть более разговорчив, странно, правда? Но я смогу это побороть, у меня большой опыт.
– Опыт в чем?
– В затыкании себя. Продолжай, я не буду перебивать.
Он и продолжил.
– Ира была подругой девушки друга моего одногруппника. Я помню, что в какой-то момент мы с ней оказались на балконе, курили. Кажется, к тому времени я выпил больше водки, чем за всю свою жизнь до этого. Я был очень разговорчив, рассказывал ей, в чем уникальность группы “Gorillaz”, или что-то в этом духе, а она почему-то внимательно слушала. Возможно, ей было на самом деле интересно, возможно, она просто старалась быть вежливой. Потом я закончил и замолчал. Она спросила:
– А откуда ты? Я никогда раньше тебя не видела, почему?
– Потому что я никогда раньше никуда не ходил. Все очень просто.
– В смысле? Ты же учишься вместе с ними? С ними сложно никуда не ходить.
– О том, что они существуют, я узнал месяц назад. Поэтому – нет, вообще не сложно. Наоборот – очень просто. Я могу тебя этому научить. Нужно просто сидеть дома и ни с кем не общаться, тогда и ходить никуда не придется.