– И, прости, очень глупый вопрос, но – как ты с этим справился?
– Да никак не справился. До сих пор, наверное. То есть, прошло уже очень много времени, чтобы я примирился с этим фактом, но все равно как-то каждый раз не по себе. Такое чувство, что этого не должно было случиться. Скорее всего, мы с ней никогда больше не были бы вместе, но какая разница вообще? Она не должна была умереть в двадцать лет. Никто не должен умирать в двадцать лет. И еще, я чувствовал себя самым отвратительным человеком, из-за того, что наговорил ей все те вещи, которые наговорил, и что не приехал к ней в больницу. Наверное, она была без сознания, я не знаю. Но я мог хотя бы приехать. Просто уйти из части и уехать в Москву. И неважно, что было бы потом, но я так не сделал. Уже после армии я пришел к ней на кладбище, стоял там, смотрел на камень и разговаривал с ней часа полтора. Рассказывал все, что произошло в моей жизни после нее, то, о чем она не знала. Извинялся, что я был таким, каким был, в какой-то момент расплакался от осознания, что она меня не услышит и не ответит. Потом в итоге повернулся и ушел и больше уже никогда не приходил. Но она навсегда осталась где-то внутри меня. Как какой-то жизненно важный орган. Важнее, чем мозг и сердце.
Он рассказывал об этом так спокойно и буднично, как будто прочитал эту историю в книге и особо в нее не поверил. Как будто это все произошло не с ним, а с каким-то другим, никогда не существовавшим в реальности, человеком. Интересно, сколько раз он рассказывал эту историю вслух? Пусть даже самому себе. Наверняка он очень много об этом всем думал, раз за разом прокручивал в своей голове всю последовательность событий, но никому не рассказывал. Возможно, было некому, возможно, он не мог найти сил, чтобы сказать эти слова. Или найти сил, чтобы слушать слова, которые ему бы сказали в ответ. Слушать слова сочувствия всегда сложнее, чем это сочувствие вызвать. Я не умел подбирать слова сочувствия. Поэтому просто молчал. Мы шли дальше, мимо стоящих посреди разрытой земли лавок, на которых сидели выпивающие люди, мимо шума и веселья, опустив головы и не ощущая, что мы идем. Вдруг, я понял, что иду один, а мой спутник остался где-то позади. Я обернулся и увидел, что он стоял посреди бульвара и, запрокинув голову, допивал остаток нашего пива. Потом выбросил бутылку в сторону, она покатилась по плитке и в итоге скатилась в канаву. Я позвал его, он повернулся в мою сторону и медленно, словно не понимая, зачем, пошел.
– У нас больше нет пива, да?
Я кивнул.
– Эх! Жили бы мы сто лет назад, пошли бы сейчас в “Ад” и, определенно, не дожили бы до утра. Оказались бы в Неглинке. Зато, возможно, про наши трупы написал бы Гиляровский.
– Или мы пошли бы в “Эрмитаж” и съели бы оливье с рябчиками, почему ты так плохо о нас думаешь?
– А ты на нас посмотри. Думаешь, нас пустили бы в “Эрмитаж”?
– А ты думаешь, мы нашли бы вход в “Ад”?
– Нашли бы, конечно. Но давай лучше найдем какой-нибудь паб, где можно выпить и не умереть. Не хочу сегодня умирать, вроде, я уже об этом говорил.
– Можно пойти в “Герои”, это не очень далеко, пойдем. Ты мне что-то еще будешь рассказывать?
– Да. Самое главное я, конечно, уже рассказал, но после этого я все-таки еще как-то дожил до сегодняшнего дня.
– С трудом могу представить, как. Но подожди, это же очень просто – проходит время и ты смиряешься со всем. И ты, судя по тому, как ты сейчас говорил, вполне принял все эти события и смирился с ними. Наверняка они причиняют тебе боль – это точно не те события, которые должны происходить в жизни, в любой жизни, но ты их принял. Это уже хорошо, по-моему.
– Ну, конечно, я их принял, у меня и вариантов-то не было. Что мне было делать? Увлечься оккультизмом? Спиться? Я пытался спиться, но мне довольно быстро надоело. Возможно, я никогда не любил Иру по-настоящему. Знаешь, так, чтобы это было важнее, чем жизнь. Чтобы не смочь физически жить без нее. Было погано, конечно. До сих достаточно погано – с тех пор я толком не завел ни одних отношений, ни дружеских, ни романтических. Как-то не получалось. В момент, когда я чувствовал, что этот человек становится для меня важнее, чем обычные ежедневные люди, я себя приструнял, сдерживал что ли как-то, и постепенно наше общение прекращалось. Видишь, я сейчас с тобой такой откровенный потому что знаю, что мы никогда больше не увидимся. В каком-то смысле я говорю совсем не с тобой, а со всеми людьми на свете и одновременно ни с кем. Мне совсем не важно, кто именно меня слушает. Я тебя выбрал, конечно, да. Но только потому, что ты был в меру грустный и был один.
– Ну спасибо за доверие! И как тебе удается так жить?
– Ну, как. Как живет большинство людей? Посмотри на себя – сегодня пятница, ты пил пиво в баре в одиночестве, а потом повелся на первое же слово произнесенное в твою сторону каким-то случайным человеком. И в итоге провел последние четыре часа слушая увлекательную, конечно, но совсем не приятную, историю его жизни. Мне кажется, ты тоже достаточно одинок. И ты не так чтобы сильно от меня отличаешься. Просто в твоей жизни никто не умирал и ты не чувствовал себя виноватым из-за этого. В остальном – все то же самое.
– Ну, не то же, не надо. Я не искал контакта с незнакомыми людьми, до такого я еще не дошел. Мне кажется, я достаточно уверенно чувствую себя наедине с собой. Мне комфортно и не хочется кому-то изливать душу.
– Знаешь, человек, конечно, по своей природе, существо одинокое, но он всегда пытается своей природе изменить и стать частью какой-то группы. Найти себе партнера, там. Когда человек говорит, что ему это не нужно, он либо врет, либо с ним что-то не так. Со мной вот все не так, с самого начала – я не стесняюсь в этом признаться. А ты врешь. Не надо врать. Просто признайся тоже.
– Слушай, я не собираюсь рассказывать тебе свою историю, мы…
– А я и не прошу тебя рассказать свою историю! Она мне не очень интересна, если уж совсем честно. Я хочу, чтобы ты перестал врать самому себе. Нужно уметь быть одному, да, с этим никто не спорит. Нужно уметь интересно проводить время с самим собой, но говорить, что тебе не нужны другие люди – этого не нужно. Они в любом случае нужны. И ты знаешь это прекрасно, только отгоняешь от себя это знание. Потому что так проще.
– Окей, я согласен, ты прав, но почему тогда ты, со всем этим знанием и со всей своей психологией не смог завести никаких отношений после того, как твоя первая и единственная девушка умерла? Вы в любом случае с ней расстались бы, первые отношения именно этим всегда и заканчиваются. В них всегда кто-нибудь ведет себя не совсем правильно, а скорее всего, оба ведут себя неправильно и именно поэтому они заканчиваются. Это часть взросления какого-то, не знаю, с этим ничего не поделаешь! Да, я понимаю, что смерть – это очень серьезное потрясение, но останься она жива – что бы ты делал? Твой брат, например, остался жив, но для тебя, по сути, он мертв. Почему ты хотя бы с ним не попытался наладить отношения? Он перед тобой не виноват вообще ни в чем. Как и ты перед ним. Просто так сложилась ваша жизнь – но сейчас-то что вам мешает встретиться, хотя бы раз?
– Тебя знатно зацепило! Мы скоро дойдем? А то пить хочется как-то.
– Сейчас налево и пришли. То есть на вопрос ты отвечать не будешь?
– Почему, буду. Мне кажется, я на них уже ответил, на все. Главный ответ – потому что я не хочу. Мне не нужны никакие близкие отношения. Если тебе показалось, что я сожалею об их отсутствии – нет, я не сожалею.
– Ты сказал, что тебе до сих пор достаточно погано.
– Ну, да, потому что, очевидно, это не самая нормальная ситуация на свете, и я пытался из нее выйти, но в итоге каждый раз понимал, что мне это не нужно и я этого, на самом деле, не хочу. Слегка противоречиво, если ты хочешь мне на это указать, но – вот так. Где там твой бар?
Мы стояли прямо перед входной дверью. Я внезапно разозлился и совсем не хотел продолжать этот разговор и эту ночь, но злость прошла так же внезапно, как и появилась. Дело, наверное, было в том, что выпили мы уже порядочно. И рассуждать здраво обоим нам было тяжеловато.
Когда мы зашли внутрь, я понял, что пришли мы не в “Герои”, а в “На Кранах” – видимо, я в какой-то момент повернул не туда, или изначально перепутал названия. В принципе, было уже все равно, куда мы пришли, но сам факт меня слегка позабавил. Я даже почти перестал злиться на своего спутника за его неожиданные выпады в мой адрес. Он был, конечно, прав, пусть и не во всем. И мне, само собой, было не очень приятно слышать такие слова от незнакомого человека – потому что они были правдивы, а подобную правду даже от самого себя не всегда хочется слышать, что уж говорить о нашей ситуации. В баре было не очень много народу, гораздо больше стояло на улице за бочками, приспособленными под столы. По какой-то причине, несмотря на время, работала кухня, я понял, что очень сильно хочу есть и предложил своему спутнику чего-нибудь перекусить, он согласился. Мы заказали по бургеру, взяли еще пива и уселись за длинный стол рядом с баром.
– Ну что, что тебе еще интересно обо мне узнать?
– Да как-то… Ну, если тебе есть, что рассказать, рассказывай, я не хочу ничего спрашивать.
– Хорошо. Возможно, тебе интересно, чем я занимался после того, как вернулся из армии. А возможно и нет – кто тебя знает? Ничего особо интересного, на самом деле, не было. Жил обычную жизнь.
– Что это такое – обычная жизнь?
– Ну, обычная. Вот чем ты занимаешься своими днями?
– Я хожу на работу и возвращаюсь с работы. Вечером читаю, или смотрю кино. По выходным иногда хожу выпить пива, но не так чтобы очень часто. В отпуск езжу несколько раз в год. Не знаю. Вполне обычно, но вдруг у тебя как-то иначе.
– Ну да. Вполне. У меня так же примерно. Я вернулся из армии и, как ты понимаешь, не знал, что мне делать. Сначала жил дома с матерью, но это было очень странно, мы почти не разговаривали, была какая-то нездоровая атмосфера. Жил так где-то полгода, а потом вдруг стал музыкальным журналистом. То, что я вместо посещения института проводил свое время на музыкальных форумах каким-то удивительным образом в итоге сыграло мне на руку – на этих же форумах проводил время мой будущий начальник. Мы оказались знакомы, и он принял меня на работу. Следующие несколько лет я писал о музыке, каждый день. Ездил на какие-то фестивали, брал интервью у музыкантов, все вот это. Было вполне интересно, ты догадываешься, наверное.