ют, что она могла бы быть лучше, если бы они что-то изменили в прошлом. Я бы точно изменил. Я не доволен своей жизнью и я точно знаю, какую ошибку я совершил, и что мне нужно было бы исправить. Я бы давно уже это изменил. Если бы мог. Но я не могу. И вообще, знаешь, мне кажется, что вся моя жизнь – это череда ошибок и неверных выборов. Все, что можно, я сделал неправильно. Начиная с рождения – я ведь не должен был родиться. Моя родительница не хотела, чтобы я рождался, ей это было не нужно, но почему-то она никак об этом не позаботилась. Я не знаю, почему, не могу понять до сих пор. Зачем я ей был нужен? Был я ей вообще нужен, или это была случайность, которая в итоге привела к тому, что я фактически убил другого человека? Того человека, которого я любил, и люблю до сих пор. У меня столько вопросов, на которые я не могу найти ответы, ты не представляешь. Миллион. Два миллиона. Я боюсь их себе задавать, я боюсь, что я настолько бесполезный, что мне не хватит всей моей жизни, чтобы найти ответы. Которых, скорей всего, просто нет. О, черт, как же это все отвратительно!
Все это он выпалил на одном дыхании и, видимо, сейчас оно закончилось. Он остановился, опустил глаза, потер их, потом снова поднял на меня.
– Ты знаешь, а ты ничего. Я уверен, что мы с тобой больше никогда не увидимся, но я также уверен, что мы могли бы стать друзьями. В какой-нибудь другой вселенной, обязательно стали бы. В другой вселенной все было бы по-другому, ведь так? Почему я не живу в другой вселенной? В этой все так скучно! Ты бы знал, как мне скучно, почти всю жизнь мне было скучно и как я ни пытался избавиться от этой скуки, она так никуда и не исчезла. У тебя есть еще пиво?
Я протянул ему свой стакан.
– Спасибо. Я уже не ощущаю вкус этого пива, но почему-то все равно продолжаю его пить. Ужасно. Посмотри на меня – мне почти тридцать лет. Я всегда считал, что тридцать лет – это возраст, когда человек уже должен понять, зачем он живет. Когда у него должны сформироваться ценности и цели – у меня ничего этого нет. У каждого человека разные ценности, верно? И разные цели. Они могут быть как самыми низменными, так и невероятно возвышенными, но все они оправданы, потому что именно они двигают человека вперед и не позволят ему стоять на месте. У меня нет ничего. Я стою на месте всю жизнь. Пару раз я с этого места, конечно, сдвигался, но это был просто переход на новое место, на котором я снова застревал надолго. Все, что я успел попробовать, все эти занятия, они не помогли мне понять, что мне нравится. Они лишь показали мне, что мне не нравится. Я не понял, чем бы я хотел заниматься, я понял только то, чем я заниматься не хочу. Какие уж тут цели, никаких. Может быть, я их найду, может быть. Но что-то мне подсказывает, что ничего я уже не найду. Вот такая жизнь. Весело, правда? Так весело, что хочется умереть, да. Но мы с тобой, вроде как, договорились, что сегодня мы не умрем. Скорее всего, завтра мы не умрем тоже, как-нибудь попозже. У них тут есть крепкий алкоголь?
Я покачал головой.
– Нет? Что это за бар-то такой, почему сюда вообще люди еще ходят? Бургеры – невкусные, пиво – обычное, крепкого алкоголя нет, музыка – отвратительная. Зачем ты меня сюда привел?
– Я вообще-то вел не сюда, но, видимо, заблудился.
– А. А это бар вообще чем-нибудь отличается от других баров на, где мы находимся вообще, на Цветном Бульваре?
– Не знаю, все бары похожи. Ты хочешь уйти?
– Да. Пора. Давай походим, мы как будто сидим весь вечер. Сколько можно сидеть уже? Да-да, я знаю, что мы ходили, но мне кажется, что мы сидим уже вечность. Пойдем на… на Проспект Мира! Тут недалеко, я знаю, нужно пройти под эстакадой, а потом подняться наверх, и почти пришли.
Я согласился, мы вышли на улицу и пошли в сторону Садово-Сухаревской эстакады. Мой спутник, очевидно, достиг такого состояния, в котором очень сложно держать свои мысли при себе и ругался на все подряд: на проходящих мимо людей, на их внешний вид, на пиво, которое мы выпили за сегодняшний вечер, на барменов, на уличное освещение, на дома вокруг, на проезжающие мимо машины. Он никак не мог остановиться, но когда мы уже прошли под эстакадой вдруг остановился буквально. Он стоял рядом со светофором и шарил по своим карманам. Потом громко выругался.
– Кажется, я забыл ключи в этом поганом баре. Нам придется вернуться.
– Как ты вообще умудрился забыть там ключи? Мы же даже не раздевались, как тебе это удалось?
– Откуда я знаю? Это все это чертово пиво. Эти сволочные бармены, не знаю. Черт, знаешь, как меня раздражают люди, ты просто представить не можешь. Я так их не люблю, они такие убогие и отвратительные!
– Мне кажется, что совсем не обязательно любить всех людей, ведь нет? Достаточно любить некоторых, этого вполне достаточно. Зачем тебе любить всех?
– Зачем вообще кого-то любить, а? Можем мы уже дойти, он же не был так далеко. Я не хочу остаться без ключей и ночевать на улице, это самый отвратный вариант из всех возможных.
Мы дошли до бара. Мой приятель забежал внутрь и полез под стол, за которым мы сидели. Там ничего не было. Ругаясь, он вылез оттуда, подошел к бару и кликнул бармена. Тот лениво повернул голову в его сторону, ожидая услышать какое-нибудь наименование, но услышал просьбу вернуть ключи. У него их не было, он спросил у своих коллег, те тоже ничего не знали.
– Может, ты выронил их где-то по дороге?
– Может, ты их у меня украл, а? Я не выронил их по дороге, это абсолютно точно. Где мои чертовы ключи?
Он снова начал шарить по карманам и, очевидно, нашел карман, который пропустил в первый раз. Ключи оказались там. Злобно посмотрев на барменов, он выскочил на улицу. Я извинился и вышел за ним.
– Выходит, что люди тут ни при чем, да? Выходит, что ты сам виноват?
– Я виноват? В чем я виноват? В том, что выпил больше пива, чем следовало? Если в этом кто-то и виноват, то только ты, или эти татуированные ублюдки, но никак не я.
– Так, ладно, успокойся. Больше ты ничего не потерял? Проверь. Я не хочу возвращаться сюда еще раз.
Он заверил меня, что все в порядке и мы снова пошли к эстакаде. На сей раз он шел молча. Все дороги снова оказались перекопаны, завалены проводами и тротуарной плиткой и обставлены ограждениями. Мы кое как перебежали на противоположную сторону и начали подниматься по лестнице. Она оказалась довольно крутой, это стало для нас неприятной неожиданностью и вполне сильным препятствием на пути в нашем нынешнем состоянии. Примерно через двадцать ступенек мой товарищ остановился и уселся прямо на лестницу. Я уселся рядом.
– У тебя есть сигарета? У меня, видимо, снова кончились, либо я все-таки кое-что потерял.
Я дал ему сигарету и закурил сам.
– Ты извини, если я был слишком груб. Просто я все-таки напился, мне это в конце концов удалось. Знаешь, порой бывает так кстати напиться. Такое наслаждение от этого получаешь. Это ведь далеко не всегда удается, в большинстве случаев ты просто выпиваешь и ничего не меняется.
– А что сейчас изменилось?
– Мне как будто стало легче. Как будто я похудел на десять килограмм.
– Ну так это не из-за того, что ты напился. Это из-за того, что ты выговорился.
– Да, точно, ты теперь все обо мне знаешь. Можешь завтра проснуться и написать рассказ. Или пост в фейсбук, я разрешаю.
– Да нет, вряд ли я буду это делать. И фейсбуком я не пользуюсь уже года два, наверное. А рассказы у меня никогда не выходило писать, сколько бы раз я не пробовал.
– Это ничего. Главное продолжать пробовать и в конце концов обязательно получится. Ты уверен, что мы хотим идти на Проспект Мира?
– Не уверен, но у нас, как будто, нет выбора. Нам сейчас проще подняться вверх, чем спуститься вниз, тебе не кажется?
Ему казалось. Мы посидели еще немного и медленно, аккуратно ставя ноги, пошли вверх. Как будто мы поднимались на перевал на высоте трех тысяч метров, не меньше. Как будто мы стали альпинистами. Наконец наш подъем закончился, и мы, неожиданно для самих себя, остались настолько сильно им довольны, что по-настоящему, во весь голос, закричали. Как будто правда поднялись на перевал, на который еще никто не поднимался. Потом мой товарищ запел какую-то песню, слов которой я не знал. Когда он закончил, я спросил его, чья это песня.
– Это я сам написал. Ну, то есть, это не песня совсем, я написал слова и на этом успокоился. Или песня, но только в моей голове, не знаю. Как определить, что песня, а что нет?
– Никак. Если её можно спеть – это песня.
– Точно! У меня таких несколько, хочешь я тебе попою?
Я согласился. Оставшийся путь он поочередно, одну за другой, пел свои песни. Они все были довольно грустные, но все они мне нравились. Я всегда считал, что самые хорошие песни должны быть грустными. В одной из них были строчки: “Мне всегда казалось, я не вызываю жалость, и я довольно умен, но вышло все наоборот”. Я не запомнил больше ни одной строчки из его песен, но эти была настолько хлесткими, что застряли в моей голове, возможно, навсегда. По крайней мере, когда я проснулся на следующее утро, первым, что мне пришло на ум, были именно эти строчки. За этот вечер у меня сменилось несколько разных саундтреков, но вот этот, самый последний, оказался самым точным. Если бы он рассказал свою историю в песнях, или, может быть, в поэме, было бы гораздо лучше, подумал я. Приблизительно в этот момент мы подошли к Кофе Хаузу рядом с метро Проспект Мира, и мой друг захотел зайти внутрь.
– Ну что, еще по пиву?
– Да, можно, поеду домой на метро как раз. Давненько я не ездил домой на только что открывшемся метро.
– В этом нет ничего плохого. И ничего хорошего. Ни в чем нет ничего плохого и нет ничего хорошего.
– А что же тогда есть?
– А ничего нет. Ни в чем нет ничего. Звучит, по крайней мере, блестяще.
Он попросил себе стопку бехеровки и темное пиво, я ограничился темным пивом. После того, как бехеровка была выпита, я спросил:
– Слушай, а почему, все же, ты занял мое место, там в Пивбаре?