– Смешного-то ничего нет, что ты?
И снова начал хохотать. Так продолжалось еще минут пять.
– Я рад тебя видеть, не смотря ни на что, просто рад. Пошли, что ли, костер разведем, действительно.
Они повернулись спинами к озеру, к лодкам и уткам, и пошли вверх по песку в сторону грунтовой дороги, которая уверенно стремилась к озеру, зажатая между дачными участками, словно горная река между скалами. По ней каждый день ушедшего лета нескончаемым потоком вверх и вниз ездили автомобили, набитые людьми, предвкушающими ленивый день на пляже под солнцем. Пусть пляж был совсем не морской, и чтобы загореть на таком солнце требовалось непрерывно лежать под ним дня три – люди все равно заполняли его до краев каждые выходные, а в будние дни заполняли тоже, но лишь на половину. Осенью поток машин постепенно ослабевал и к её концу прекращался совершенно. Иной раз проезжала машина одного из хозяев окрестных дач, а в остальное время все было тихо и безлюдно. За все время, которое два человека провели на озере, и за весь путь до дачного участка подруги одного из них, им не встретился ни один человек. Рядом с ними еще с пляжа, дружелюбно виляя хвостом, бежала бездомная собака. Она истосковалась по людям за этот день, и надеялась, что эти двое чем-нибудь её угостят, они же не обращали на неё совершенно никакого внимания. Они шли молча, не говоря ни слова, от недавнего их веселья не осталось и следа, хотя смех их, надо полагать, все еще витал над волнами озера. Казалось, что оба они снова замолчали надолго, но тут они дошли до покрашенного когда-то давно в зеленый цвет деревянного забора, который за это время успел стал темно-зеленым и слегка покоситься. Они остановились у калитки. Человек в очках достал ключи и сказал:
– Убери куда-нибудь эту собаку, я не хочу пускать её на участок.
– Куда я её уберу, как ты думаешь?
– Не знаю. Просто не дай ей забежать внутрь, хорошо?
С этими словами он два раза повернул ключ в замке, открыл калитку на двадцать сантиметров и пролез внутрь. Затем прикрыл калитку изнутри и сказал своему спутнику, оставшемуся в одиночестве по эту сторону забора:
– Сделай так же как я, но смотри, чтобы собака не вбежала за тобой. Вбежит – будешь её сам ловить.
– Спасибо большое, что предупредил! Отстань от меня, а!
Собака и не подумала его слушать, она уселась на землю перед калиткой и смотрела на него своими грустными глазами. На секунду он подумал плюнуть на предупреждение своего спутника, но потом решил, что со своими правилами на чужой дачный участок заходить, конечно же, не стоит, и поднял с земли лежащую неподалеку палку. Собака слегка заинтересовалась, но не сдвинулась с места. Хвостом она виляла все так же задорно, потому когда он размахнулся палкой, она вся напряглась, готовясь стартовать. Он это заметил и размахнулся снова, но на сей раз кинул палку в сторону озера. Собака рванула за ней, освободив ему проход на участок. За калиткой стоял его спутник и курил.
– Не так-то просто, да?
– Нормально. Видимо, она была еще молодая, иначе я бы так просто не отделался. Пришлось бы лезть через забор.
– Ну да, чтобы он под твоим весом завалился и сюда набежали все окрестные собаки. Хорошо, что она оказалась молодой!
Они пошли по дорожке между яблонь и кустов жасмина к дому, стоявшему в глубине участка. Он был старым, деревянным с железными ставнями. Несмотря на то, что в нем было два этажа, он казался маленьким, да и на самом деле был не очень большим. В нем было три спальни, кухня и гостиная, половину которой занимали сваленные в кучу пакеты с вещами и разобранной мебелью, а вторую половину – большой обеденный стол, за которым уже много лет никто не ел. Обычно ели на кухне за небольшим квадратным столом, стоящим в углу. Его было вполне достаточно и сейчас.
– Ты голодный? Могу тебе разогреть что-нибудь, там что-то, вроде, было.
– Нет, не очень, спасибо.
– Тогда пошли костер сделаем. Мы же за этим сюда пришли, верно? Возьми вон там на шкафу газету и спички, ты достанешь, я думаю. Я тебе говорил, что ты подрос? Ты подрос!
– Было бы странно, если был не подрос, тебе не кажется?
– Ну, да, наверное. Сколько лет-то прошло? Девятнадцать?
– Двадцать. Мило, что ты забыл, а я – нет. Наверное, это потому, что ты ушел, а я остался.
– Наверное. Может быть, ты ждешь, чтобы я перед тобой извинился, но я не чувствую себя в состоянии это сделать. Не за что извиняться-то, если так подумать.
– Ты думаешь? Я вот думаю по-другому. Я думаю, что тебе стоило бы извиниться хотя бы за то, что ты не вернулся и не забрал меня. За то, что ты ушел извиняться не надо, я очень хорошо понимаю, почему ты ушел, но ты не вернулся – это было очень больно тогда, а сейчас я чувствую себя очень странно. Когда на тебя смотрю и понимаю, что ты стоишь в метре. Возможно, если я услышу твои извинения, моя неловкость испарится.
– Если ты понимаешь, почему я ушел, то ты должен понять и то, почему я не вернулся. Я не мог вернуться, это же очень просто. Как я мог вернуться в дом к нашей маме, учитывая, что до этого я оттуда убежал и даже не попрощался с ней. Она бы меня на порог не пустила, как минимум. Чувствуешь масштаб возможной в таком случае неловкости?
– Так к ней и не надо было, надо было ко мне. Ты бы смог что-нибудь придумать, я уверен. Тем более, что мы с тобой какое-то время жили в одном городе и, вполне вероятно, ходили по одним улицам. Мог бы зайти поздороваться, знаешь.
– Мог бы, конечно. Но я понятия не имел, где ты живешь, а спросить, как ты понимаешь, было не у кого. Папа уже умер. К маме с вопросами лучше было не обращаться. Я как-то раз пытался позвонить и поздравить тебя с днем рождения, а трубку взяла она. По-моему, я успел сказать два слова, и потом она трубку повесила, а следующие звонки просто проигнорировала. Пошли костер зажжем, а потом продолжим выяснять, кто из нас кого сильнее обидел двадцать лет назад.
Он взял из рук своего брата газету, вышел из дома, завернул за его угол, и пошел в конец участка. Там было место костра, обозначенное кирпичами и кучей золы. Рядом, под навесом, лежала куча веток с обрезанных месяц назад яблонь, и стояло несколько сосновых пеньков, в один из которых был воткнут топор. Он выбрал из кучи несколько наиболее тонких веток, разрубил их на части, сложил шалашиком вокруг скомканной газеты и поджёг её зажигалкой. Костер постепенно разрастался, он добавлял в него ветки из кучи, предварительно разрубая их пополам, или на три части. Его брат все это время молча сидел на одном из пеньков, курил и смотрел на огонь.
– Я не знал, что ты звонил.
– Конечно ты не знал, как бы ты узнал, интересно? Я и на похороны ходил. Папины. На её не ходил, потому что к тому моменту уже уехал, ну, и не знал, о том, что она умерла. Так бы, наверное, тоже сходил.
– Куда ты ходил? Я тебя там не видел почему-то.
– Потому что я не хотел, чтобы ты меня видел. Потому что никто из вас мне об этом не сказал – пришлось узнавать самому. И потому что я не хотел с вами общаться, что уж тут. Тебе тогда было сколько лет, пятнадцать? Четырнадцать, наверное. Ты был подростком, у которого только что умер самый близкий человек на свете. Как ты думаешь, ты обрадовался бы мне в тот момент? Я думаю, что нет. Скорее всего, нет. Скорее всего, ты бы выплеснул на меня свою злость и свое горе, а я был совершенно не уверен, что я готов их принять. Я был таким же подростком, только на несколько лет старше, у меня тоже были и горе и злость.
Он отвечал не переставая рубить ветки и каждая его фраза сопровождалась ударом топора. Порубленных веток накопилось уже много, он собрал их все в охапку и кинул в костер. Огонь, словно испугавшись неожиданного вторжения, спрятался между углей, привыкая к новым соседям, а старший брат уселся на стоящий рядом с младшим пенек и тоже достал сигарету. Младший сплюнул в костер и сказал:
– И поэтому ты предоставил мне возможность справляться с этим в одиночку. Отличное решение, братское.
– Ты за все это время еще с этим не смирился? Тебе правда нужно объяснять эти вещи?
– Я смирился, вполне. Мне интересно, что именно ты скажешь.
– Ладно, как хочешь. Во-первых, ты, все-таки, был не один. Я понимаю, что от нашей мамы какой-то сильной помощи и поддержки ты не получил, но она была рядом. И ей тоже было больно, я уверен в этом, так что вы, пусть даже поневоле, ослабляли боль друг друга. Во-вторых, ты уверен, что я бы тебе как-то сильно помог? Я так не думаю. Я не почувствовал никакого стремления к вам, когда вас увидел, никакой близости. Меня не стало к вам тянуть, ничего такого не было. Я вряд ли смог бы вам помочь, для этого мне пришлось бы специально стараться, забыть прошлые обиды, забыть свое детство – мне было всего двадцать лет, не забывай. Я не был готов на такие подвиги. Поэтому просто зарылся внутрь себя и провел там где-то год с небольшим. А может быть, до сих пор не вышел наружу, не знаю.
– Понятно. Я тебя не виню, ты не думай. Мне было погано, но погано мне было большую часть жизни, и виноват в этом совсем не ты.
– А кто виноват?
– Никто не виноват, я думаю. Либо я сам.
– Хорошо, что маму ты тоже не винишь. Я думал, будешь.
– Нет, а за что её винить? За то, что не любила меня? Нас, точнее.
– Ну, родители не обязаны любить своих детей. Никто не обязан кого-то любить. Но потом, я, все-таки, думаю, что она нас, конечно же, любила. Просто по-своему, не так, как нам было нужно. Но иначе она просто не умела.
– Да, наверное, все так. Я много думал об этом всем, о ней, уже после её смерти. Много и часто думал о ней со злобой и раздражением, но, в конце концов понял, что она ни в чем передо мной не виновата. И пожалуй, она правда меня любила. Это папа всегда говорил так. Что она нас любит, просто не умеет этого показать. Ей тяжело показывать, что она от кого-то зависит. И он прав был, он-то её понимал лучше всех. Точно лучше нас с тобой.
– Я её совсем не понимал. И никогда не пытался, если уж честно говорить. Но знаешь, единственная реальная возможность тебя забрать у меня была тогда, когда я уезжал – ты был уже взрослый и, кажется, в тот момент служил в армии. Я хотел дождаться когда ты вернешься, встретиться с тобой и предложить тебе уехать вместе со мной, но потом подумал, что это будет неправильно, по отношению как раз к ней. Я подумал, что она не сможет остаться совсем одна, а тебе после армии, кроме неё, идти было бы больше некуда. Я не был абсолютно уверен, нужна ли ей твоя компания, но посчитал, что да. Не знаю, правильно, или нет. Понимать я её никогда не понимал. Просто принял, что она – вот такая. Но принял я это уже тогда, когда уехал из страны, возможно, уже после её смерти, раньше принять это как-то не получалось. Я очень много вещей принял, когда уехал, знаешь. Будто принял собственное изгнание и забвение. Добровольное.