– Да, я догадываюсь. Я бы с тобой не поехал тогда, так что хорошо, что ты не стал предлагать. Хотя, может быть, это было бы неплохим выходом, но, все-таки, ты должен был забрать меня до моего совершеннолетия, потом смысла уже не было. А еще я совершенно не могу представить, что ты чувствовал, или что у тебя происходило в жизни, чтобы ты взял и уехал, с концами. И даже не попрощался ни с кем, никому не сказал, куда ты уезжаешь. У меня тоже было, скажем так, всякое, но я никогда не видел решения проблем в простом бегстве от них. Хотя тебе, видимо, помогло.
Он встал, подошел к топору и, в свою очередь, принялся рубить ветки. Делал он это, в отличии от своего брата, более хаотично, иногда, чтобы перерубить ветку ему требовалось три удара. Брат всегда обходился одним. Разрубив ветку он сразу отправлял её в огонь, который к тому моменту уже окончательно разгорелся и весело потрескивал, будто хотел вклиниться в разговор братьев.
Старший немного подумал, а потом ответил:
– Помогло, да. А тогда, перед отъездом я ничего не чувствовал. Вот, то есть, вообще ничего. Мне хотелось перестать существовать, просто в какой-то момент раствориться в воздухе, и все. В жизни у меня тоже ничего особо не происходило. То есть, именно в тот момент. До этого у меня был сильный эмоциональный кризис, после которого я перестал что-либо чувствовать. Точнее, сам себя заставил перестать – и у меня это получилось. Ну, и в такой ситуации вполне естественно, что у меня не осталось никаких друзей и товарищей. Я со всеми разорвал отношения, с кем-то по обоюдному желанию, с кем-то очень плохо и мерзко, и в итоге остался один. Ну, и уехал, здесь сидеть не было никакого смысла. Но кое с кем попрощался все же. Сделал я это не совсем по-человечески, конечно, но не сделать просто не мог, даже не смотря на то, что уехал я главным образом из-за неё. Но сидим мы с тобой сейчас именно потому, что я смог с ней попрощаться.
– Да, это я уже понял, где-то через полчаса после того, как она подошла ко мне неделю назад после моего сета. Сначала поверить не мог, а потом поверил и удивился бесконечно сильно.
– Я тоже так удивился, когда в какой-то день открыл дверь и увидел её. И тоже не мог поверить поначалу. Но вообще знаешь, что я тебе скажу? Я до сих пор не понимаю, правильно ли я поступил в тот момент, когда уехал, правильно ли я поступил тогда, когда она ко мне пришла, уже окончательно, и нужно ли было встречаться с тобой. Вот просто не понимаю.
– А ты думаешь, я понимаю? Мы с тобой довольно похожи, как ни крути. Братья же. Но мне кажется, что все, что было сделано – было сделано не зря. В любом случае уже ничего не изменить, так что и переживать особого смысла нет, так ведь? Знаешь, я тут несколько месяцев назад провел вечер занимаясь бархоппингом с человеком, которого встретил в начале вечера, – так он меня все пытался убедить, чтобы я перестал винить себя за то, что случилось в прошлом и забыл все свои прошлые обиды. И очень настаивал, чтобы я встретился с тобой. Думаю, он был бы доволен, если бы узнал, что мы сейчас разговариваем.
– А ты сам-то доволен? Мне было сложно осознать необходимость этой встречи.
– Да, мне тоже! Для того, чтобы её осознать, потребовалось десять часов бродить по Москве с незнакомцем, заливать в себя стакан за стаканом и копаться в своей жизни. Я впервые делал это вслух, наверное, это тоже сыграло роль. Присутствие другого человека и его взгляд на мои проблемы. Пусть и помутненный из-за пива.
– Я тоже не мог прийти к этому самостоятельно. Понадобилось, чтобы она вернулась, понадобилось рассказать ей о моем детстве, понадобилось почувствовать себя спокойным, и только тогда я понял, что могу с тобой встретиться. По-настоящему. Раньше я, наверное, боялся.
– Да, это почему-то было очень страшно. Все обиды у меня уже давно, на самом– то деле, умерли, но вместо них появился страх. И я не очень понимал, какой.
Сказав это, он сильным ударом загнал топор в дерево, уселся обратно и уставился в костер.
– Возможно, боялся, признаться себе, что хочу тебя увидеть, или, может быть, боялся, что встреча окажется болезненной. А может, еще чего-то боялся. Не знаю.
– Я боялся, что ты на меня обижен, застарелой детской обидой, и что, если я тебя найду, ты не захочешь со мной говорить – примерно так же, как мама не поднимала трубку в тот раз. Но потом она убедила меня прилететь сюда, мы прилетели, и через два дня она сказала, что встретилась с тобой и ты не то, чтобы не против, ты только рад встрече, и сам искал возможность её организовать. Я был поражен, что уж тут.
– Тебе не кажется, что мы похожи на подростков? На старых подростков, которые отрицают свою старость. Мне очень сильно кажется. Сидим тут у костра, разговариваем о каких-то глупых страхах.
– А почему это плохо? Мне кажется, что мы с тобой и есть подростки. Мы так и не выросли с того момента, как виделись последний раз, разве что на несколько лет. То есть, тебе лет тринадцать, а мне восемнадцать. Мы не выросли, мы просто постарели. Хорошо хоть, что волосы еще не поседели, или не выпали.
– Все еще впереди, папа начал лысеть где-то около сорока. Так что тебе осталось пара лет, будь готов!
– Я в таком случае просто обреюсь налысо и все. И бороду отращу, большую, чтобы компенсировать.
– Когда-то давно я не брился около полугода. Вообще не прикасался ни к бритве, ни к ножницам. Максимум, волосы из бороды дергал периодически. Хорошо смотрелся, как будто с острова Иф только что сбежал.
– Но он там не полгода все-таки просидел, ну да ладно. Я надеюсь, что никто из нас не облысеет – генетика же не всегда работает одинаково. Знаешь, наверное, не так плохо прожить половину жизни, и все равно остаться подростком. Только стать чуть потише и чуть поумнее. Не каждому человеку такое под силу, все стремятся стать взрослыми, а дело как раз в том, что взрослеть не очень здорово.
– Но все равно же приходится.
– Конечно. И мы тоже к этому придем, если не пришли еще. В свое время.
Костер играл бликами на их лицах, на стоящих неподалеку деревьях, которые уже укутались в ночную темноту своими верхушками, на пожелтевшей траве и на куче перекрученных веток, которая лежала под небольшим навесом, защитившим её от всех недавних дождей. За несколько часов куча уменьшилась примерно вдвое – один из братьев то и дело вытаскивал оттуда ветку и подкидывал её огню. За топор они уже не брались. Было похоже, что топор был им нужен исключительно для того, чтобы суметь продолжать разговор, хотя, скорее всего, они бы прекрасно справились и без него. Они сидели почти так же, как до этого на скамейке у озера, – чуть-чуть сутулясь, подавшись вперед. Костер явно оказывал на них гораздо более гипнотическое воздействие, нежели вода, они замолчали, и в конце концов почти перестали двигаться, лишь изредка один из них тихонько покашливал, или стряхивал пепел с сигареты. Они чем-то походили на первобытных людей, только были чуть лучше одеты. Те, наверняка, смотрели в огонь точно так же, перед тем как улечься спать рядом с ним. С тем же благоговением и тщательно скрываемой, но все равно заметной, надеждой на то, что в завтрашнем дне жизнь их как минимум не изменится, и можно будет провести его в тишине и спокойствии. Из костра выпрыгнул уголек, отвалившийся от прогоревшей ветки. Младший брат встал со своего места и легонько пнул его обратно – уголек исчез за снопом вырвавшихся из костра искр и довольным потрескиванием. Брат снова уселся на свой пенек и сказал:
– Слушай, я очень давно не смотрел в костер, это лучшее занятие на свете. Почему-то сейчас вспомнил наш шалаш в лесу. Пожалуй, я не смотрел в костер с того момента, как я его сжег.
– То есть, сколько он простоял, получается?
– Не знаю, долго. Сжег я его уже после того, как папа умер, может быть, десять лет простоял. Может быть, стоял бы до сих пор, но я решил, что он стоит слишком долго и пора бы ему сгореть. Ты же понимаешь, что это, наверное, наша последняя встреча, да?
– Да, скорее всего именно так и будет. Я уеду обратно, ты останешься здесь и вполне вероятно, что больше мы никогда не увидимся. Ну, только если у кого-нибудь родится ребенок, я думаю, это достаточное условие для встречи.
– Ну, это если только у тебя. Я не хочу, чтобы у меня были дети. Так что, если родится – зови. Есть вероятность?
– Не знаю, мне сложно строить планы. Но я такой возможности не исключаю, да.
– Ну, дай бог! Я верю, что ты станешь хорошим отцом – я тебя, конечно, совсем не знаю, но верю.
– Спасибо. Я точно буду стараться, если ребенок вообще будет, конечно. Понимаешь, сейчас все, вроде как, хорошо, и я, наверное, даже счастлив, но как оно будет через, допустим, год – я не знаю, и не могу знать. Может быть по-разному.
– Ну, как ты будешь стараться, так и будет. Тут все от тебя зависит, ну, практически все. От твоего желания и твоего поведения. Если нужно – старайся хорошо.
– Это звучит слишком просто.
– А это и есть слишком просто. Только все почему-то всегда усложняют, а потом мучаются. Делюсь с тобой секретом.
– Даже не стану спрашивать, откуда ты его знаешь, просто послушаю.
Они еще о чем-то разговаривали, вспоминали своё детство – несмотря на то, что всю взрослую жизнь оно казалось им плохим, воспоминаний оказалось до удивительного много. Костер все это время горел, но подкидывать ветки они в какой-то момент перестали, так что их лица постепенно погружались в ночь, вместе со всем окружающими их предметами. В итоге костер догорел, осталось только несколько углей, которые мерцали слабым светом и иногда трескались, выпуская вверх пару искр. Они замолчали приблизительно в тот момент, когда умер огонь. Сидели и слушали темноту. И, наверное, каждый из них слышал в ней что-нибудь свое.