– Это похоже на упрек.
– Все упреки, которые не стоило говорить, я тебе уже когда-то сказал.
– А которые стоило?
– Нет упреков, которые стоит говорить.
– Все-то ты умничаешь.
Я не старался специально. Возможно, иногда выходило само собой.
Мы почти все допили, когда она спросила:
– И вот уехал ты, и тебе тут хорошо? Поменялось что-нибудь?
– Поменялось, конечно. Все вокруг поменялось. На первые пару месяцев. Потом все стало привычным. Кто-то из наших знаменитых эмигрантов говорил, что, уезжая, мы не меняем ни язык, культуру, географию или собственную природу, а одни печали на другие.
– Какие у тебя печали?
– Ну да, я тебе сейчас расскажу, а потом ты положишь мою сломанную голову на свои всеисцеляющие колени, что бьются, будто сердце, и мои печали на время умрут. Пойдем спать, такие разговоры меня немножко утомляют.
Я взял второе одеяло и лег на диван в комнате, которая не была спальней. И заснул, как только лег.
Ночью мне приснилось, что я вытащил ее из воды. Из реки, если быть точным. Я шел ночью по набережной и услышал всплеск, который вызывает падение достаточно тяжелого тела в воду с определенной высоты. Кто-то спрыгнул с моста. Поскольку звали меня не Жан Батист, я не убежал, успокаивая свою совесть, а спрыгнул следом за этим кем-то. Когда я вытащил его из воды, это оказалась она.
Сны вообще не отличаются последовательностью и проработкой всех мельчайших деталей. Потому что потом я увидел письмо, которое держал в своей руке. Там было что-то написано, но запомнил я только три слова. “Ненависть старше любви”.
Следующее, что я увидел, это как она садится в поезд на вокзале, а я ее провожаю. Двери закрываются, она машет мне с улыбкой на лице, а я стою на платформе и держу руки в карманах. Будто в каком-то старом кино.
Утром я проснулся, удивился, почему я сплю на диване, а потом уже удивился тому, что видел сон. Потом я встал, вышел на кухню, по традиции посмотрел на шуруп, а потом увидел на столе лист бумаги. На нем было написано:
“Доброе утро!
Прости, что я ухожу, пока ты еще спишь, но так надо, а подробности очень долго описывать.
Спасибо, что оказался здесь, и встретил меня с лишь умеренным раздражением вместо вселенского. Ненависть старше любви, мы оба это знаем и ничего с этим не сделаешь.
Я еще зайду перед тем, как уеду. Часа через два, скорее всего.
А еще, я не успела выпить сегодня кофе. Сделай мне…”
Я прочел письмо три раза, но плохо мне стало уже после первого. Письмо было по-настоящему страшным. Самое страшное было то, что я совершенно не знал, как и где ее искать. Она не оставила никаких координат, не сказала, куда идет. Даже гостиницу, в которой остановилась, не назвала. Я принялся было высчитывать, во сколько она ушла, и как скоро пройдут эти ужасные два часа, но дело это было заведомо бесполезное. Потом я схватил какую-то одежду, натянул ее на себя и побежал к реке. Может быть, мне повезет, и я чудесным образом успею, думал я, совершенно не понимая, что даже не знаю, куда именно успевать.
Когда-то, когда я был меньше, а фантазии во мне было больше, я иногда представлял, что бы со мной было, если кто-то из моих близких внезапно и непоправимо умрет. Несмотря на все кажущееся буйство фантазии, направленное, в основном, на то, чтобы просто представить такое развитие событий, я не мог придумать почти ничего, кроме того, что мне будет очень плохо. И того, что, скорее всего, я стал бы плакать. Безутешно. Порой, во сне, я видел себя в подобной ситуации, но даже во сне все было настолько пошлым и предсказуемым, как будто я пользовался всем известным набором штампов. Как-то раз моя подруга, самая первая из тех, кого я в своем воображении соединил с собой нерушимыми узами, которые на деле весьма буднично разрушились, на полном серьезе спросила меня, что бы я стал делать, если она внезапно умрет. И я не знал, что на это можно ответить. Поэтому промолчал. А она решила, что я недостаточно сильно ей дорожу, раз не могу ответить на такой банальный вопрос. Возможно, она хотела услышать какие-то совсем простые слова, но простые слова почти никогда не умели приходить в мою голову тогда, когда они были нужны.
На самом же деле я не знал ответа на этот вопрос всего лишь потому, что никогда не был в подобной ситуации.
Поэтому ощутив себя стоящим на мосту и смотрящим в воду в окружении незнакомых людей, которые что-то громко говорили и что-то суматошно делали, я не знал, что надо делать мне. Я просто замер и смотрел в воду, а на ней расходились круги. Потом меня кто-то толкнул, и я повернул в голову в сторону всеобщего внимания. На берегу реки, там, где к воде спускаются две линии ступенек, человек вытаскивал из воды другого человека. Очевидно, он спрыгнул в воду по необходимости, в отличие от первого, сделавшего это по своей воле. И так же очевидно, что круги, на которые я так заворожено смотрел, появились именно вследствие падения, добровольного или спасательно-необходимого, в воду одного, а затем и другого тела.
Я присмотрелся. Первый человек был мужчиной. У второго были длинные волосы. Я побежал, через мост, натыкаясь на людей и расталкивая их, побежал к тому месту, где было два мокрых человека в верхней одежде.
Второй человек оказался женщиной. Но не той, которая невольно заставила меня так сильно нервничать и так много бегать. Другой. Со своими причинами прыгать в воду на глазах у всего города. Ее спасатель, видимо, так же имел свои причины вытаскивать ее из воды на тех же самых глазах. Они были настолько поглощены друг другом, что меня не заметили, а я был настолько опустошен, что не стал привлекать к себе внимания, а поднялся по одной из лестниц и сел на верхнюю ступеньку. В моей голове вертелось множество слов, но из всех возможных фраз, в которые они могли сложиться, сложились они в самую, пожалуй, простую. Хорошо, что это была не она.
Почему я вообще стал так сильно переживать, подумал я. Почему я решил, что она обязательно погибнет сегодня? Не может же это быть из-за сна и приписки про кофе. Я никогда не был настолько впечатлительным, а тут прочитал обычную записку, которую кто угодно мог оставить кому угодно, всполошился настолько, что забыл надеть носки, и побежал через весь город к реке, чтобы посмотреть, а не прыгает ли она где-то с моста. И почему именно с моста? И почему я вообще стал переживать за нее? Она пообещала вернуться через два часа, которые почти наверняка уже прошли, а значит, я ее вряд ли когда-то еще увижу. И все потому, что стал попусту паниковать.
Я застегнул пальто, нахмурился и засунул руки в карманы. Там лежали сигареты и какая-то бумажка. Вытащив ее, я сначала подумал, что это та самая записка, которую я в спешке засунул в карман, но оказалось, что это другая. В записке было следующее:
“Если ты ее прочитал сегодня, то значит, что я каким-то чудом оказалась права. Жду тебя в кафе, где мы вчера обедали”.
Я остановился и перечитал записку еще раз семь. Это казалось магией, этого просто не могло быть. То есть, получается, она знала, что я за ней побегу. И знала, куда, потому что кафе находилось в пяти минутах от моста, возле которого я был. Мне ничего не оставалось, как идти туда.
Она сидела за столом, смотрела в окно и тихонько улыбалась, как будто самой себе. Поскольку ходить я тихонько не умел, то налетел на стул, она повернулась в мою сторону и стала улыбаться чуть громче. Мне было не до улыбок, я сел и посмотрел на нее, как мне казалось, удивленным и слегка осуждающим взглядом.
– Ты так смотришь, как будто я только что воскресла, а ты не можешь в это поверить.
– Ну, примерно так и есть. Я почти ничего не понимаю.
– Вообще? Или в что-то конкретно?
– Вообще, я, конечно, не понимаю ничего абсолютно, но тут ты мне вряд ли сможешь помочь. А вот объяснить свои удивительные записки, думаю, вполне.
– Да вот тут как раз не думаю. Точнее, тут нечего объяснять. Я написала первую, подумала, что она тебя, хм, взбодрит и решила написать вторую, на всякий случай. Чтобы нам с тобой не разминуться. А почему у тебя футболка наизнанку надета?
Я совершенно не удивился тому, что она оказалась права.
– Потому что взбодрила будь здоров. Хорошо, что вообще в футболке. С чего ты вообще решила, что я взбодрюсь?
– Ну, ты же у нас, вроде как, начитанный, вот и решила проверить, насколько.
– Но ведь про сон ты не могла ничего знать. Это же просто невозможно.
– Я же не ведьма, чтобы сны тебе показывать. Чего тебе приснилось?
Я рассказал.
– Да уж, как все совпало интересно. Видимо, ты на самом деле довольно начитанный, раз у тебя даже сны построены на аллюзиях к “Падению”.
– Лучше бы был не так начитан и не знал, что такое “Падение” и “Вишневый сад”. А зачем было так делать, чтобы я бегал по мостам и искал, откуда тебя вылавливать?
– Так я же ничего про мост не знала и не говорила, это ты сам уже додумал, просто так обстоятельства сложились. Я думала, что ты прочитаешь про кофе и начнешь переживать, а если ты начал переживать, то тебе сложно будет усидеть дома, и ты наденешь свое пальто и куда-нибудь пойдешь. Может, искать меня, а может и нет. Я не могла этого знать.
– Ну, да, наверное. То есть, приходить обратно ты не собиралась?
– Не-а. ты должен был сообразить что к чему. Ты, собственно, и сообразил. Но я рада, что ты немного встряхнулся, а то все утки да утки.
– Да бог с ними, с утками, зачем тебе нужно, чтобы я встряхивался?
– А это ты сам догадывайся. Нельзя же объяснять все на свете. Просто подумай, есть ли тебе ради кого встряхиваться и вылезать из того болота, в котором ты тут застрял.
– Я не застрял ни в каком болоте, меня все в такой жизни…
– А почему тогда ты бегал, как ты говоришь, по всем мостам? Зачем тебе меня искать?
– Ну, наверное, потому, что ты важный человек для меня. Или была когда-то, не столь принципиально. И потому, что я просто испугался.
– Просто не пугаются. Пугаются всегда по какой-то причине. Но я рада, что ты испугался, значит не все потеряно еще.