— Козье, — старуха пододвинула чашку с молоком и села напротив, подперев щеку огромной, клещеобразной, коричневой, от сплошной "гречки", рукой.
— Я твою Зинку вот такой помню, — клешня поднялась чуть выше колен. — Привет ей передай. Дети‑то у вас есть?
— Мальчик.
— В Верхний Стан идешь? Сейчас этой дорогой не ходит никто. Все по мосту норовят, по гладкому шоссе. Я в Верхний Стан тоже скоро по мосту поеду.
— А зачем вам в Верхний Стан? — насторожился Зыкин.
— Что ж меня, по бурелому волочить? А место там высокое, сухой песок. Самое милое дело лежать, — Зыкин понял, что она говорит про кладбище.
— И церковь там хорошая, — продолжала старуха, — только разрушили ее люди. Зверье! А когда починят — неизвестно. Уж пора бы. Говорят там теперь капище мастрычат. Это в наше‑то время, ой, ой, грехи наши тяжкие!
— Какое капище? — потрясенно спросил Зыкин, он и не подозревал, что эта ветхая бабка может знать такие слова.
— Языческое, вот какое. К Соньке моей все велосипедист ездит. Оттуда, из Стана. Он и рассказывал. На это капище, говорит, жуткие деньги тратят. А ведь можно было бы их на починку храма пустить. Так я говорю или нет?
— Нет, бабушка Павлина, не так. Никакого капища там не строят. Там идет подготовка к массовому крестьянскому празднику. Называется — акция. Но об этом сейчас спорить не будем. Ты мне лучше объясни, про какого ты велосипедиста толкуешь?
— Так их тех, кто капище строит. Сонька, срамница, меня не стесняется. Ночью его принимает. Я в избе, а сами на терраске гули–гули. При живом‑то муже! Он на заработки уехал.
— Как зовут велосипедиста?
— Сонька беспутная! Ты ее характер знаешь? Ох, и ведьма–баба, ох, и вредна. И все деньги считает. Думаешь, зачем она у меня живет? Хочет на свое имя эту избу переписать. Чтоб, когда я помру, она, мол, наследница. А изба — лесхозовская. Меня здесь терпят за заслуги мужа моего покойного, царство ему небесное, — она перекрестилась, — сорок лет в лесхозе оттрубил. А на кой им Сонька? Да лесхоз лучше дом на бревна растащит, чем Соньке его подарит.
Зыкин уже понял, что старуха не так уж плохо слышит, но играет в глухоту, чтобы не отвечать на никчемные с ее точки зрения вопросы.
— И часто к вам этот велосипедист ездит?
— Да не считала я.
— И все ночью?
— Так днями‑то он своим капищем занимается.
Если поразмыслить, то картинка получалась оч–чень любопытная! Зыкина от возбуждения стало легко познабливать. Вот что значит охотничий азарт!
— Капищем, значит. Как его зовут‑то, баба Павлина?
— Что ты привязался — как зовут, как зовут! Я почем знаю, как его зовут. Будет мне Сонька имена своих вертунов называть. Я что — милиция?
"А побаивается Соньки бабуся", — с ехидцей подумал Зыкин, поняв, что имени добыть ему не удастся.
— Ну, а выглядит он как?
— Самостоятельный такой, красивый. Но неулыбчивый, и еще жадный. Такой же, как Сонька. Хоть бы подарочек когда привез. На шоколадку можешь раскошелиться, если я его в своем дому терплю? Да и Соньку он не больно подарками балует. Сам‑то ее пользует, а отдачи нет. И ведь опять же… простыни за ним постирай, рубашки постирай! Лечиться очень любит.
— Что же он лечит?
— Да все. Чуть что — пошел причитать. То руку себе поранил — прижигай йодом, то колено разбил — примочки делай. Травы цвели, так он весь соплями изошел. И все‑то она его лечит! Они и познакомились в больнице. Как пойдет чихать! Если ты наш сенокос не воспринимаешь, то зачем тебе здесь жить? Поезжай к себе в город. Там камни, кирпич, трава слабая — хорошо…Попил молоко‑то? — вдруг спросила она строго, повинуясь внутреннему, только ей ведомому счетчику, который точно указывает, когда начинать, а когда кончать разговор.
— По этой дороге иди, — указала старуха на тропинку, ныряющую под низкие еловые ветви. — Главное, влево не забирай. А то на болото попадешь. Раньше там бабы клюкву собирали, а сейчас, поди, и пересохло все. Но зачем тебе среди кочек плутать? Выбирай правую тропку и через час–другой к реке и выйдешь.
Зыкин сунул руку в карман. По счастью карамельки, с помощью которых он боролся за чистый быт, были на месте.
— Вот, бабушка Павлина, вам подарочек, — он высыпал горсть упакованных в разноцветную фольгу, чуть подтаявших от жары карамелек в подставленный подол.
Тропинка прерывалась рытвинами, в иных стояла вода, и на глиняной почве ясно прослеживался след от велосипеда. Не обманула старуха. Он прошел почти километр, прежде чем встал столбом и буквально ударил себя по лбу: "Куда иду? Зачем? С травмированным котом разбираться? Ему надо в больницу поспешать, и с Сонькой беседу вести. Уж она‑то имя своего хахаля помнит! А когда имя на руках будет, тогда можно и дальше будет кумекать".
Услышанное от бабки Павлины не просто подтверждало его подозрения, но как бы замыкало круг, придавая предыдущим выводам смысл и правдоподобность. А это что значит? Вторые следы, оставленные в церкви на верхотуре, вполне могли принадлежать не чужаку, как он раньше думал, и именно этому самому велосипедисту. Спихнул гражданина Шульгина с крыши и бегом на реку в лодку, а на том берегу припрятан где‑нибудь в кустах велосипед. Только непонятно, зачем он опять в деревню вернулся? Почему не боится, что его заподозрят? И главное — на кой ему стрелять в гражданина Шелихова? Даже если предположить, что он киллер заказной, то ведь эти ребята так себя не ведут. Странный убийца, ничего не скажешь! Улик против него маловато, и доказать его участие в деле будет нелегко.
Зыкин пошел назад в Кашино.
28
Вернувшись из больницы, куда уложили несчастную Машу, Вероника, выпив чашку кофе и, плеснув молока душевно травмированному Ворсику, который таким отнюдь не выглядел, пошла на прогулку. Расскажи она кому‑нибудь из деревенских о пункте своего назначения, они нашли бы ее желание по меньшей мере странным. Она шла в свинарник.
События прошлого вечера с точки зрения обывателя выглядели совершенно естественными. Сколько раз мы видели (или слышали), как несчастных котов пришибают, изничтожают и топят за их подвиги. И есть за что! Характер у этих особей зачастую совершенно непереносимый. Сама Вероника была собачницей, и должного сочувствия коты у нее не вызывали. Да Маша и сама рассказывала о подвигах Ворсика — настоящий хулиган.
За этим следует большое "но". Если бы Ворсика просто пришибли — нет вопросов. Но кота не убили, а подвесили в сумке к потолку? Чтоб помучился? Но вся деревня знает, что Маша не даст коту умереть. Она будет его искать именно на свиноферме, куда он повадился по своим сексуальным делам. Естественный вывод — Машу хотели туда заманить.
Дальше… Можем предположить, что подвесили Ворсика в назиданье: мол, если ты, Марья Ивановна, за своей тварью следить не будешь, в следующий раз найдешь кошачий труп. Вполне резонно и логично. И ведь даже снаряд для восхождения к потолку построили.
Все до безобразия логично, поэтому Вероника должна была сознаться, что сама не знает, что ищет. Просто ей хотелось посмотреть место неравной Машиной битвы за справедливость при дневном свете.
Днем разрушенная ферма выглядела еще отвратительнее. Только, как не странно, воняло меньше. Может быть утренние сквозняки продули брошенное помещение, а скорее всего зрительные впечатлениия несколько притупляли обоняние.
Пришла, осмотрелась. Грязь, гадость, навоз, разруха. Деревянные козлы стояли на месте, доска повалилась на пол. И еще она заметила некоторую деталь, которая наводила на размышления. Эта деталь как бы подсказывала, что не только ради нравоучения подвесили Ворсика, и что у человека, который это сделал, были далеко идущие планы.
После похода в свинарник Вероника и позвонила оперу Зыкину. Она хотела не только поделиться своими подозрениями, ей надо было нарисовать Зыкину всю картину преступления. Предыдущий опыт подсказывал, если влип в историю, то чем быстрей ты поставишь в известность милицию, тем лучше. Они там, конечно, тугодумы, у них работы сверх головы, но если заявление написано, то в соответствии с этой бумажкой милиционеры будут трудить мозги. А уж если ты сам создашь ситуацию, из которой выпутаться невозможно, то они, люди в форме, тебя спасут.
Она прождала опера до трех часов. Он не приехал. Глупец, тебе же хуже! Будем действовать самостоятельно. После обеда, надев шляпу с полями, которая более напоминала зонт, чем головной убор и, перекинув через плечо матерчатую легкую сумку, Вероника пошла гулять в другую сторону — на угор.
Второй поход имел куда более серьезные намерения, чем первый. На всякий случай она сочинила себе "легенду". Если придется врать, глядя человеку прямо в глаза, рассказ ее должен звучать правдоподобно.
Вначале она удостоверилась, что художники будут работать на угоре до самого вечера без каких–бы то ни было перерывов. Они воздвигали на деревянном помосте Анну–Скирдницу, здесь все были при деле. Теперь у нее были развязаны руки.
Молодые художники Игнат и Эрик жили во времянке в отдельных комнатах. Каждое помещение — четыре квадратных метра, не больше — имело жесткий топчан, подобие стола, сооруженное из коробок, и стул, плотно завешанный одеждой. Достоинство этих клеток с точки зрения Вероники состояло в том, что они были маленькими, потому обыск в них было делать легко.
Она искала разумные улики. Наивно думать, что где‑нибудь здесь обретается черный пакет из‑под фотобумаги. У добра молодца наверняка достало мозгов не везти украденные бумаги с собой. Но паспорта у них есть? Вряд ли подозреваемый решился явиться в Стан под красивой фамилией Крауклис. Наверняка он взял фамилию матери, или жены, или еще что‑нибудь придумал. Но дату рождения он не мог поменять! Должны же у них быть какие‑нибудь документы, подтверждающие, что один из художников родился тридцать два года назад в Риге. Ничего, пусто. Вероника уже мечтала хоть что‑нибудь найти, какую‑нибудь безделицу, позволившую связать ее хозяина с латвийской столицей. Она обследовала каждый метр площади, перелистала книги, не погнушалась порыться в чемоданах, но кроме початой банки "Шпротов", которая стояла в кухне на засыпанном крошками столе, ничего латвийского не обнаружила.