Ненависть матери подкрепилась общим настроением. Народ стал поговаривать, что скоро будут возвращать незаконно отчужденную Советами собственность — будь то земля, или ферма, или дом. Только тут она выяснила, что покойный муж, кроме семейных драгоценностей, увез в Россию документы на "Лондон".
— Не понимаю, зачем они ему в Москве? Неужели только для того, чтоб досадить мне?
Эрик понимал. Видимо, у отца к тоже было особое отношение к "Лондону". Бумаги на дом были последним вещественным доказательством его присутствия в комнате с черным ходом. Они помогали отцу мечтать и разгуливать по тому же маршруту — от кухни до кабинета.
— Ты должен пойти к Марье и потребовать у нее бумаги. Когда ты едешь в Москву? Пойди к ней и объясни все, как есть. Она чудовище, я понимаю, но бумаги на дом не имеют для нее никакой цены. По хорошему, мы имеем право и на драгоценности, но она их не отдаст… Но бумаги…
И так по кругу. Матери казалось, что она многие годы прожила забыв пароль, эдакий "сезам, откройся", а сейчас вспомнила, и поэтому обрела власть над событиями.
И все‑таки она его уговорила. Приехав в Москву, Эрик поперся, как дурак, по известному адресу. Он не представлял, как будет разговаривать с этой женщиной. Может быть, он вообще не скажет ни слова. Главным было — посмотреть на нее — ненавистную и притягательную одновременно. Но затея сорвалась, на его звонок в дверь никто не вышел.
Спускаясь по лестнице вниз, он столкнулся с плотной, краснощекой особой с потной шеей. Она, задыхаясь, несла сумку полную овощей и разговаривала сама с собой: " Я ему дала семьдесят тысяч… а он мне… нет, не так надо считать". Не поднимая глаз на Эрика, она обтекла его, обдала жарким духом и полезла дальше вверх. Дойдя до двери, той самой, в которую он только что звонил, она поставила сумку на пол и стала орудовать ключом, опять что‑то бормоча под нос.
Мать называла ее обольстительницей, разлучницей, и воображение рисовало что‑то элегантное, роковое, с египетскими длинными глазами и гибким телом. Время меняет облик, но не настолько же! Даже мать, а она уже было больна (тогда они еще не знали, что у нее рак), выглядела гораздо моложе и привлекательнее. И ради этого чудовища — нелепого, старого и сумасшедшего — отец изуродовал всем жизнь? Уже не ненависть, а брезгливость перехватила дыхание. Он, топоча по лестнице, рванул вниз.
Мать сгорела быстрее, чем предсказывали врачи. Она знала, что умирает. Ее предсмертное желание, а если хотите, навязчивая идея, была: "Ты должен любым способом вернуть собственность семьи Крауклис — дом и ферму. От фермы остался один сарай — пусть он станет твоим. К сараю тоже полагаются земля. А дом стоит бесхозный. Советский военкомат ликвидировали. Я узнавала. Нужны только документы, а там хороший адвокат поможет доказать твои права."
С адвокатом он встретился спустя несколько месяцев после смерти матери. Полгода — такой срок он назначил себе в знак траура. Видимо, он был все‑таки больше похож на отца, чем на мать. Она умела говорить: "Немедленно!" — и делала это, а образ отца — сильный, большой человек, подразумевал в себе некоторую неторопливость
Встреча с адвокатом не обнадежила.
— Покажите докуметны…Ага… это ферма. А дом?… По какому он, говорите, адресу.
— Документов на дом у меня пока нет. Но будут. А сейчас я хотел прояснить для себя этот вопрос. Так сказать, принципиально.
— А что тут решать? Имея на руках необходимые бумаги, я смогу доказать в судебном порядке наличие наследственной массы. Но ведь ваш отец был женат. Супруга его жива?
— Насколько мне известно — да, и умирать не собирается.
— Должен вам заметить, что его супруга вашего батюшки, также как и вы, является наследницей. Причем она получает большую часть.
— Дома?
— Всей наследственной массы. Как вы будете с ней все делить?
— Речь идет не о ней, а обо мне. Я ношу фамилию матери, но легко доказать, что мой отец — Улдис Крауклис. Да, у него была жена, но она русская, она живет в Москве и является подданной другого государства. Я думаю, судейские будут на моей стороне.
— Сейчас не время об этом говорить, — сказал адвокат. — Если бы вы полгода назад ко мне обратились, тогда другое дело.
— А сейчас чем плохо?
— Тем, что умники в Брюсселе рассматривают, так называемое, нарушение прав русскоязычных в Латвии, и если европейский суд примет решение в пользу потерпевших, то Латвия будет обвинена в нарушении прав человека. А нам это надо?
— Нам это не надо, — повторил с той же интонацией Эрик.
— Вы понимаете, в чем тонкость вопроса? Сейчас в Риге не захотят ответить московской наследнице отказом. Она одинока?
— Насколько мне известно — да. Детей и близких родственников у нее нет.
— Вот если бы она умерла, тогда другое дело. Тогда бы все решилось само собой.
Адвокат не имел в виду ничего предосудительного. Он просто приводил пример из своей практики. Но Эрик понял его буквально. Адвокат дал совет, и он им воспользовался. Теперь осталось только детально продумать план и осуществить его.
31
Первое, что пришло в голову — нанять киллера. Но Эрик был беден. Все сбережения ушли на похороны матери. Ведь это сейчас стоит безумные деньги — похоронить человека. А убить — еще дороже. Были мысли, продать что‑нибудь из старинной материнской мебели, но все эти комоды–столики пребывали в таком состоянии, что их пришлось бы спустить за бесценок. А чем потом обставлять "Лондон"? Нет, деньги надо искать в Москве.
В казино Эрик и раньше захаживал. Еще в студенчестве он не плохо играл в покер и в преферанс, и в смутные времена решил обновить старую привычку. Играл он по маленькой, но странное дело, выходило баш на баш. Только выиграет приличную сумму, через три дня также незаметно ее и спустит.
В казино понимаешь, что Москва не такой уж большой город. Здесь он их всех увидел: и благодушного балагура с цепким взглядом — Льва Шелихова, и его замороженную Инну, словно взятую напрокат из музея восковых фигур. Но это было потом, когда он все про них узнал. Главное, в казино нашелся человека, согласный выполнить роль киллера. Он‑то Эрику Инну и показал, вот, мол, неверная жена со своим хахалем. Прикончил бы его своими руками. Да пока резона нет. В том, что Андрей хоть и косвенно, но имеет отношение к Марье, Эрику виделся особый завиток, эдакий шикарный и насмешливый росчерк судьбы. Мол, все вы, негодяи, одним мирром мазаны.
На вид Андрей Шульгин был вполне надежным человеком. Но жадным. Может Эрик и не прав, считая, что Андрея жаба душит. В конце концов, киллерствовать — не самая легкая профессия. Просто у Эрика не было таких денег. Шульгин запросил вначале две, потом снизил сумму до полторы тысячи баксов, а дальше уперся, как бык. Эрик решил на нем не зацикливаться. Мало ли, может он кого‑нибудь подешевле найдет.
Но прежде, чем искать киллера, необходимо было добыть документы на дом — свидетельство на право собственности семьи Крауклис. Если он их не достанет (Марья могла выбросить документы за полной ненадобностью, могла их сжечь), все остальное — полная бессмыслица. Если он не найдет старинного свидетельства, то Марья Шелихова, как это не прискорбно, имеет право жить дальше.
Перед отъездом в Москву он хорошо подготовился. Старые материнские записки (когда‑то она писала жалобы и в местком, и в портком по месту работы разлучницы) утверждали, что заведующего отделом, в котором Марья проработала всю жизнь, звали Натан Григорьевич. От его имени он и решил говорить. Марья вначале не поймет, кто ей звонит, а он и напомнит: "Как же так, Машенька… Не хорошо забывать старых друзей…" Марья скажет, что не узнает его голос, а он, как волк из сказки, объяснит, что перенес операцию на гортань. Слово за слово, и он выведает планы Марьи на лето.
Но к телефону подошла не Марья, а ее жилица Галя — очень разговорчивая особа. Эффект с Натаном Григорьевичем сработал как нельзя лучше. Текст по ходу дела был подредактирован: "Старые сослуживцы…та–та–та… решили собраться… А где Машенька?"
А вот где — на реке Угре в Калужской области в замечательной деревне под названием Верхний Стан. И далее полный набор сведений о племяннике Левушке.
— А когда Марья Ивановна будет в Москве?
— Этого я не могу вам сказать. Есть надежда, что она приедет летом в июле, когда я сама уеду в отпуск. Но точно ничего утверждать не могу.
— А вы куда уезжаете?
— В Крым. У меня путевка с десятого июля.
Могло ли прийти ему в голову, что дотошная бухгалтерша Галя не только не выкинет из головы имя неведомого Натана Григорьевича, но даже внесет его в книгу, чтобы потом ее сообщение, как недостающий пазл, легло в общую картину бытия, которую вознамериться составлять Вероника?
Знать где падать, соломки бы подстелил. Эрик повесил трубку с ощущением, что попал не в двух зайцев, а в трех. Да что там — в трех! Он в стадо зайцев пальнул дробью и всех уложил наповал. О такой удаче он не мог и мечтать.
Про деревню Верхний Стан Эрик уже слышал от приятелей–художников. Там Флор Журавский творил свое крестьянское, экологически чистое концептуальное пространство, словом, какую‑то хрень. Говорили, что он зовет братьев по цеху потрудиться во славу некоммерческого искусства. Заработок — минимальный, но зато — жилье, еда и чистый воздух в избытке.
Возможность находиться рядом с Марьей и самому наблюдать за ее поступками взволновала и обрадовала Эрика. Ему казалось, что судьба — неприветливая дама в сером хитоне — сама протягивает ему руку, чтобы вытащить из болота неопределенности. Ты, дескать, держись покрепче, а я помогу. Игната он знал еще по училищу, он Эрика и порекомендовал Журавскому.
В деревне он видел Марью только издали. Она уже не казалась столь безобразной и ужасной, как при первой встрече на лестничной площадке, и даже брезгливости к ней он не испытывал. Взамен прежним страстям пришло спокойное, отстраненное чувство — эта старуха уже отжила свое, скоро она уйдет из жизни, и переживать по этому поводу не стоит.