Через розовые очки — страница 37 из 41

— Здравствуйте, Валера, — окликнул его Флор. — Кого вы ищите?

— Второго… Эрика вашего.

— Так он уехал.

— Куда? Когда?

— Меня здесь не было. Я в район ездил.

— А кто был?

— Я был, — борясь с одышкой, подошел Сидоров–Сикорский. — Часа полтора назад здесь появилась молодая дама… из местных.

— Сонька из больницы, — подсказал Игнат, он уже был рядом, вырос, как из‑под земли. — Она сказала, что у Эрика какая‑то неприятность приключилась. Звонили из Москвы. Кажется, мать заболела. Он только деньги взял и…

— Вранье, — прошипела Вероника.

— Вы беседовали с Соней? — спросил Никсов у Зыкина.. — Что вы ей сказали?

Зыкин только рукой махнул и, свирепо глядя Игнату в глаза, спросил вкрадчиво:

— Почему из Москвы позвонили именно Соне?

Игнат пожал плечами, мол, мало ли какие у них отношения.

Зыкин уже бежал вверх по склону, Вероника, держась за сердце, семенила за ним. У Никсова хватило ума задать художникам последний вопрос:

— На чем Эрик поехал?

— Он не поехал, а побежал. Соня уговаривала его на тот берег переплыть, у них там велосипеды. А Эрик сказал: "Нет, это слишком долго!" и побежал к шоссе, чтобы там поймать попутку.

Никсов догнал опера только около дома.

— Заводите вашу красавицу. Поехали! — крикнул Зыкин.

— Где же мы будем искать Эрика?

— На станции. Где же еще?

— Я тоже еду. И не спорьте! — просипела чуть живая Вероника.

Погоня, господа, погоня! Никсов гнал машину на предельной скорости, а опер не закрывая рта ругался. Все у него были виноваты, но больше всех доставалось Веронике:

— Если бы вы, дамочка, не давали мне дурацких советов и препятствовали моему желанию арестовывать преступника, то он бы сидел у меня уже здесь, вот на этом самом месте.

— Но вы же не знали, кого из двоих арестовывать?

— Знал. Да я еще раньше догадался. У Игната отношения с племянницей вашей… ну как ее, у которой корова?

— Анна Васильевна.

— Вот–вот… Раз у него в деревне баба есть, не будет он по ночным дорогам к Соньке ездить. Он что — многостаночник? И потом в пятницу он со всеми вместе в бане мылся.

Тут уместно сообщить, что Зыкин с медсестрой Соней не о чем поговорить не успел, потому что не застал ее в поликлинике. Предположения Вероники о том, что Эрик посвятил Соню в свои планы, тоже были ошибочными. Он все хотел сделать сам.

А дело обстояло так. Вернувшись из поликлиники в избушку на курьих ножках, как называла внучка прозвала пятистенку, Соня увидела на столе карамельки в вазочке.

— Откуда?

— Гость был, — сказала старуха.

Слово за слово, и выяснили, что это за гость приходил. И все‑то он вопросы задавал, а старая бабка ему отвечала.

— Что ему надо‑то было? Про Эрика, говоришь, спрашивал? И что ты ему говорила?

Тут бабушка струхнула, вид у внучки был очень рассерженный.

— Что ему говорить, если он и так все знает.

Что именно может знать опер, Соня уточнять не стала, но, как говорится, призадумалась, и решила на всякий случай Эрика предупредить. Уж больно странные события происходят в Верхнем Стане!

Эрика взяли на стоянке такси около станции Калуга II, когда тот уговаривал таксиста везти его в Москву. Таксист канючил, мол, у него бензин на исходе (тоже мне — проблема!) и запаски нет, а потом заломил такую цену, что сам смутился. Тут опер Эрика и прихватил. Браслеты только звякнули на узких запястьях. Никсов заголил арестованному руку. Царапины поджили, но все четыре розовые дорожки от когтей просматривались хорошо.

— Он! — сказала Вероника. — Точно, он.

Эпилог

Не в традициях жанра писать эпилоги. Убийца найден, его накажут — что же еще? Но к героям привыкают не только читатели, но и автор. Кто знает, встретится ли он с ними опять?

Лева Шелихов был вполне удовлетворен результатом расследования. С агентством "Эго" он расплатился по самой высокой таксе и заверил, что будет и дальше пользоваться его услугами. Отношения Льва Леонидовича с Руладой пока так и остались непроясненными. Но это уже совсем другая история.

"Запорожец" нашли и вернули владельцу. В чужих руках машина не пострадала, потому что все, что в ней можно было изуродовать — было изуродовано еще до похищения. Пасечник и раньше, если ехал куда в дождь, зонт брал — протекала крыша‑то, а щели в полу такие, что видно, как земля между колес бежит. Кряхтит машина, а едет. А что еще нужно от средства передвижения? Амнистированных не нашли, они как в землю канули. Вся деревня была за них рада.

Как выяснило следствие, найденный Зыкиным вещдок, а именно обрез, схороненный в церкви, арестованному не принадлежал. Зыкин съездил в Верхний Стан и предупредил всех, что завтра с утра приедет "на поголовное снятие отпечатков пальцев". Опер еще до машины не дошел, когда Петька–Бомбист догнал его и повинился. Бомбист расчитывал, что если сам во всем сознается, то ему немедленно вернут его собственность. А опер развел такую баланду! "Не имеешь право, это огнестрельное оружие, будешь отвечать по закону…" В общем, дело замяли, обрез не вернули. "Тьфу на вас и еще раз тьфу!" — так отреагировал Бомбист на самоуправство властей.

Марья Ивановна давно дома, ждет не дождется, когда снимут гипс. А пока она нашла способ передвигаться без костылей. Берешь табуретку, ставишь колено загипсованной конечности, а здоровой ногой делаешь шаг. Потом, стоя на здоровой ноге, двигаешь табуретку… и так далее. Получается очень ловко, и подмышки не болят.

Верная Вероника все еще пребывает в Верхнем Стане, хотя Желтков, отчаявшись заполучить жену назад, шлет ей угрожающие телеграммы: "Гортензия вянет что делать" или " Ты забыла меня печень".

— Опять экономит на букве "у", на запятых и вопросительных знаках, — ворчит Вероника. — Наверное на телеграфе решили, что его тексты — шпионский пароль. А про гортензию — врет. Просто цветы желтеют. Скоро осень…

Она так и не созналась никому, что похитила в интересах следствия две безделушки. В комнате Эрика ей приглянулась маленькая, керамическая фигурка быка. У Игната она разжилась металлическим стаканчиком. " Это не воровство, — уговаривала она себя. — На глянцевых боках этих штучек замечательно видны отпечатки пальцев. И не моя вина, что Зыкину эти вещи теперь не понадобились".

Мы уже говорили, что при задержании Эрик никакого сопротивления не оказал, но в отделении милиции от всех обвинений отказался. Допрос вел сам Зыкин, поскольку следователь был в отпуске. Потом, перед лицом очевидного, Эрик сознался, что действительно подрался в церкви с гражданином Шульгиным Андреем, но вовсе не убивал его. Гражданин Шульгин сам оступился и упал вниз. А что касаемо гражданки Марьи Шелиховой — не видел, не знаю, в московской квартире ее не был — словом, полный отказ.

Тогда Зыкин решил устроить очную ставку. Что он ждал от этой встречи, он и сам не знал, но как выяснилось — рассчитал правильно. Марью Ивановну привез в отделение уазик. Она категорически отказалась пользоваться костылями и вползла в кабинет Зыкина с табуреткой, о которой уже было рассказано.

Эрик как увидел Марью, так и вскочил со стула, затрясся весь. Потом закричал: "Ненавижу!" и разрыдался. После этого допросы потекли как по писанному. Эрик во всем сознался.

А Марья Ивановна потеряла покой. Днем она была тихая, задумчивая, подолгу сидела, уронив руки в передник и глядя на далекий пейзаж, а ночью никак не могла уснуть:

— Знаешь, Верунь, я как его в милиции увидела, передо мной словно вся жизнь прошла. Объясни, как я сразу не угадала в этом мальчике сына Улдиса? Он так похож на отца!

— Он не мальчик. Он взрослый, злобный мужик. И он хотел тебя убить.

— Я ведь могла отослать в Ригу эти документы? Я просто не знала, что они им нужны. Мне не пришло это в голову. Попроси он у меня эти бумаги, я отдала бы их с радостью. А теперь — такая беда! Его нужно защитить. У меня есть брошка с брильянтами. Она принадлежит его отцу. Если найти хорошего адвоката…

— Спи, глупая старуха, — злилась Вероника. — Тебя ничему не учит жизнь. — Она уходила из спальни и выключала свет.

Тогда Марья Ивановна молча плакала в темноте. Вдоль кровати, растянувшись, как старая горжетка лежал, верный Ворсик. Ему можно жаловаться, он не осудит.

— Он сказал — ненавижу! А я бы могла его любить. Боже мой… Как грустно. Но если найти хорошего адвоката…

Акция всеобщего благоденствия в честь Анны Пророчицы, Анны–Скирдницы, а также Саввы — Скирдиника состоялась во время. Как она прошла, сказать не можем, поскольку там не были, но, наверное, хорошо. У Флора всегда все получается хорошо, а экологически чистое некоммерческое искусство сейчас в большой цене.

Нина СоротокинаЧерез розовые очки

Часть первая

1

Если бы Даша встретила эту, вторую, а попросту говоря, свою копию, на улице в толпе или в метро, она бы и внимания на нее не обратила — что ни говори, а одежда очень меняет человека. Но здесь встреча произошла в таком месте и в тот единственно возможный миг, когда их очевидная схожесть била в глаза. Они стояли перед большим зеркалом в предбаннике, обе в приспущенных с левого плеча простынях, обе в шапочках, которые за небольшую плату выдавала банщица Нина, чтоб в парилке голову не напекло. Как обычно перед зеркалом, они смотрели не друг на друга, а каждая на себя, но нельзя было не заметить, что у стоящей рядом, на левой груди, прямо над соском, была точно такая же родинка в форме неправильного сердечка. Две совершенно похожие, круглые, нахально выставленные груди… от одного их вида по спине прошел озноб. В висок ударило мистикой начиненное слово: "Начинается!" А что, собственно, начинается? И кроме удивления, оторопи и страха, возникло какое‑то лишнее чувство, похожее на гадливость. Словно зеркало отразило ее сразу в двух лицах.

Даше рассказывали, сейчас не хотелось вспоминать, кто именно, что существует некий вид сумасшествия — у человека возникает чувство двойника. И душа и тело как–бы раздваиваются, и душевнобольной, скажем, находясь на кухне, точно знает, что вторая его часть обитает в этот же самый момент в комнате или на улице, словом, в другом месте. Болезнь эта мучительна, потому что в своем поведении больной совершенно адекватен миру, а свою раздвоенность воспринимает как нечто стыдное, такое, что надо скрывать.

Как обозначить слово "двойник" женским родом? "Двойница?" Пусть лучше будет "копия". Так вот, копию их неправдоподобное сходство тоже поразило, но не испугало, а развеселило.

— Клонирование, — сказала незнакомка, и засмеялась, обнажив короткие клыки. Даше говорили, что для идеальной формы зубов клыки у нее коротковаты.

— Так не бывает, — прошептала Даша и, чтоб как‑то разрядить обстановку, спросила быстро: — Тебя как зовут? Надеюсь, имена‑то у нас разные?

— Дело не в имени, а в фамилии. Я Соткина. Варвара Викторовна Соткина.

— А я Даша Измайлова.

— То‑то… А я в первый момент сдуру подумала, что мы близнецы. Знаешь, как в книгах или в телевизоре… тайна рождения, разлученные младенцы, человек в железной маске. Не у Познера в телевизоре, разумеется, а у Дюма–отца, — она опять рассмеялась. — Ну что испугалась‑то? Я, например, читала, что такие абсолютные сходства в природе бывают. Редко, но случаются. Просто, Бог одну выкройку сэкономил, использовал ее дважды. С ума сойти! — она резко сорвала шапку, тряхнула головой. Темные, цвета крепко заваренного чая волосы на миг встали ржаво–коричневым нимбом, а потом послушно легли в строгую прическу каре, даже в бане она выглядела элегантной. — Теперь ты!

Обнаженная Дашина голова оказалась неожиданно жалкой, длинные до лопаток светло–русые блеклые пряди обвисли сосульками, надо лбом смешно топорщилась мокрая челка.

— Вот мы уже и не похожи. Во всяком случае, не настолько…

— Просто ты не ухаживаешь за головой, — в голосе Вари прозвучало осуждение. — С этим немарким цветом волос следует бороться беспощадно. Краситься надо, милая моя. Это раз. Ты вот вымыла голову какой‑то дрянью, а я сейчас черным хлебом буду мыть. Пробовала когда‑нибудь? У волос появляется естественный блеск. Голова выглядит породистой, как соболиный мех. Что ты на меня так смотришь?

А Даша думала: "О чем ты бормочешь, мое отражение? Чудо произошло, чудо! А оно о волосах и черном хлебе".

— Пойдем в парилку, там и поговорим, — продолжала Варя.

— У меня уже время кончилось.

— Доплатим Нинке — и все дела, — но видя, что Даша медлит, она согласилась, — ладно, я одна пойду. Только ты меня дождись. Если поразмыслить, с нашего сходства можно иметь неплохой навар. Я быстро. Ради такого случая можно и шампунем голову вымыть, — уже на ходу она обернулась, — подожди здесь в раздевалке, а если хочешь на улице на лавочке.

Даша долго, слишком долго вытирала мокрое тело и яростно терла подмышки, словно там, в укромном месте, таились все неожиданности, а проще сказать — неприятности. Ну хорошо, не неприятности, это, пожалуй, слишком сильно сказано. Точнее сказать — неожиданности. А зачем они ей, если ее теперешняя жизнь и так сплошная неожиданность. Девица эта — Варя — сказала: клонирование. Это, разумеется, вздор. Буквально на днях, сама по телевизору видела, было сообщено, что какие‑то шустрые корейцы поделили человеческую клетку аж на четыре части, и каждая из клеток пошла делиться дальше. Перепуганные ученые тут же уничтожили свое творение, потому что под окнами их научного центра уже стояли другие корейцы с плакатами: мол, они не допустят насилия над человеческим естеством. Положим, какой‑то маньяк–ученый не послушался и довел дело до конца, создав две совершенно похожие особи. Ну что за идиотские мысли! Опомнись, Дарья! Ты уже взрослая. Так быстро люди даже в колбах не растут. И потом, где Южная Корея, а где эта баня?

— Чай, лимончик, сушки? — скороговоркой проворковала Нина, глядя на Дашу с профессиональной подобострастностью.

— Нет, спасибо. Ничего не надо.

Банщица обиженно поджала губы, двинулась по проходу прочь, но была тут же окликнута басистым контральто.

— Нинк! Ты баян обещала достать! Или хоть аккордеон. У меня ж юбилей. Я в этой бане состарилась!

Через проход, в кабинке наискосок пировала веселая компания. Даше было видно только мясистое, распаренное бедро, которое мелко тряслось от поминутно вспыхивающего смеха. Пили там отнюдь не чай. Видно, с собой принесли. Десять часов утра, и когда они только успели так набраться? Разговор шел пряный, дамы вспоминали свои любовные подвиги и делились такими подробностями, что хоть уши затыкай.

"Счас, счас…" Банщица умела двигаться совершенно бесшумно. Вот дурдом! Неужели Нинка им действительно баян припасла?

Сейчас эта стриженая девица выйдет. Что узнают люди при знакомстве? Где учишься, кем работаешь, как отпуск провела, где такую хорошую кофточку достала… Но это все вопросы пятнадцатой необходимости. Есть главный — когда ты родилась? Положим, у них одинаковый день рождения… Тогда надо только разобраться, кто чья дочь и почему родители их разделили. Значит, тетя Кира не врала, а только не сказала всей правды. Но Даша не хочет новых подробностей. Пусть будет так, как есть.. Господи, как это осмыслить? Одно точно, девочки были совсем маленькими, если они ничего не помнят. А если у них разные дни рождения, тогда все сложно. Это значит, что родители решились подделать документы о рождении и в основе всего лежит какая‑то гнусная интрига. Тьфу–тьфу, какая чертовня в голову лезет!

Даша накинула на плечи полотенце и пошла к фену сушить волосы. Веселую компанию она задела только краем глаза, но картина врезалась в память, как отпечатанная на фотопленке. Четыре кое‑как прикрытые тетки. Одна красилась, разложив на столе флаконы, единственной одеждой ее были резиновые перчатки, другая возлежала в позе римской патрицианки и лениво, словно обожравшаяся коза, обкусывала пучок зелени — петрушки или кинзы, третья, скелет и кожа, суетливо с приговорками наполняла рюмки. У последней на сдобных тесно сдвинутых голых коленях стоял баян, широкий ремень с золотым тиснением резко перечеркивал пухлое плечо. Потом баян распался веером, застонали меха…

Подробности эти врезались в память, потому что они были столь же нелепы, глумливы, как и ее раздрызганные мысли. Пели из репертуара Пугачевой про полковника, пели надрывно, но не противно, со слухом у них было все в порядке. Помолчите, дайте сосредоточиться! Главное, надо подробно узнать, кто Варины родители, где живут, чем занимаются, сколько им лет. Но захочет ли Варя рассказывать ей о своей семье? Это девица как‑то уж чересчур уверена в себе, как‑то слишком любит командовать. Насколько проще все было бы, если их сходство — игра слепого случая. Даша вовсе не хочет, чтобы стриженая была сестрой. И ей нет дела до ее родителей. У нее есть свои родители — любимые, единственные.

Даша вдруг представила, как они сейчас опять голые встретятся в предбаннике. Нет, только не здесь! Она стала поспешно одеваться. Дверь была тугой, так и ударила по пяткам. А может, быть страстная песня про балет сыграла роль сквозняка.

На лавочке под тополем Даша перевела дух. Время тянулось бесконечно, казалось, липло к рукам, как паутина. Сколько можно ждать? А не лучше ли просто уйти? Зачем ей новые неприятности? Что неожиданная встреча обернется именно неприятностями, а может быть и полновесной бедой, Даша уже не сомневалась. Отец перед отъездом напутствовал, умолял, заклинал: главное сейчас — ждать, сидеть тихо, как мышь — это для нас единственная возможность выжить. Она и так живет на одной ноге, вторую негде поставить, а тут еще эта Варя, или как ее там… "Двойница" — смешное слово. Две плохие отметки — единица и двойка под одной крышкой. Такова теперь и есть Дашина жизнь. И какой навар двойница собирается иметь от их сходства? Самой банк ограбить, а ее в качестве жертвы подсунуть? И вообще, мало ли какую можно придумать пакость. Бежать надо, и немедленно!

И в тот момент, когда измученная долгим ожиданием и дурными предчувствиями Даша решительно поднялась с лавки, чтоб идти на трамвай, она увидела, как из бани вышла ее копия, которую уже и копией‑то нельзя было назвать — стройное длинноногое существо, сошедшее со страниц модных журналов. Она приветливо помахала рукой, направляясь в скамейке, и Даша поняла, что попалась, судьба успела поймать ее за подол.

2

Дашина жизнь обрушилась месяц назад, если быть точной, двадцать восемь с половиной дней, когда она потеряла разом дом, отца и весь тот привычный, безбедный быт, в котором существовала все свои двадцать семь лет. Отец умолял ее ехать с ним, только не говорил куда и зачем, а курил, бегал по комнате и твердил с угрюмой отрешенностью:

— Дочь, я влип. Но я совершенно не виноват. Поверь, я честный человек, только, видимо, несколько безответственный. Можно было выразиться короче — дурак! Дураком был, дураком остался. А последствия могут быть ужасные. Мы должны скрыться!

— Куда я скроюсь? У меня работы в приемной комиссии сверх головы, и опять же — учеба. Ты же сам говорил — надо получить диплом. И вообще, ты можешь говорить толком?

— Чем меньше ты будешь знать, тем лучше. Для твоей же пользы.

— Пап, ты что, убил кого‑нибудь?

Даша, конечно, в шутку это брякнула, разве можно серьезно спрашивать о таких вещах родного отца, а тот вдруг затрясся, как одержимый пляской Святого Витта, и закричал уже совсем на истерической ноте:

— Балагуришь, дуришь? О, подлое время! Ничего святого. Я тебе говорю, что все это очень серьезно. И не хиханьки–хаханьки! Ты посмотри вокруг‑то. Мир обезумел. Ты сидишь в своем институте, учишь никому ненужные вещи и тебе кажется, что все, как раньше, отец тебя кормит красной икрой и бананами, деревья растут, облака по небу туда–сюда… Нет, моя драгоценная. Все переменилось. Правда жизни не здесь, — он направил палец в пол, и Даша покорно устремила взор на пыльный геометрический цветок на ковре, — а там…

Он походя надавил на кнопку пульта, экран послушно вспыхнул и бодрый басок уверенно произнес: драма, триллер, "Похороненные заживо–два". Прямо мистика какая‑то.

Отец с брезгливой гримасой выключил телевизор и продолжал с прежним запалом:

— Слышала? И еще депутаты с их хреновой Думой, Ельцин этот! Ладно, президента пока оставим в покое, он болен, ему не до нас. А потому будем заботиться о себе сами. Нам надо спрятаться, смыться, исчезнуть. На год, может быть на два, — он потер лоб и гулко, как в банку, добавил, — то есть я твердо верю, что не навсегда.

Даша только вздыхала, она не могла настроиться на трагический лад, не родной дом — опера, честное слово. Отец все еще считает ее девочкой–несмысленышем. Скажи толком, что у тебя- на стрелки поставили? Проворовался? Наверняка эта истерика из‑за денег, сейчас все из‑за денег. Но отец не желал говорить толком, он брал новую сигарету, раскуривал ее как‑то нелепо, обжигаясь, и опять начинал пугать и уговаривать. И все по кругу, по кругу… А вот свежая нотка: "Мама бы поняла меня с полуслова. И не стала бы задавать глупых вопросов. Она бы сразу сказала: поезжай с папой".

Авторитет мамы был в доме непререкаем, мама была королевой, и автором мифа был отец. Даше иногда казалось, что сама она вообще забыла, как выглялит мать. Глупости, конечно, картины младенчества, раннего детства и отрочества были почти осязаемы, то есть наделены кучей подробностей, мельчайших штрихов и даже запахов. Другое дело, что в той жизни, которая торопливо кружилась и мерцала вокруг матери праздничной мишурой, Даша воспринимала себя не живым персонажем, а сторонним наблюдателем. Точка ее наблюдения была неподвижной и неприметной. Она просто сидела на маленьком стульчике и безмолвно взирала на материнских друзей, на легкомысленные и веселые пьянки с песнями под гитару и длинными разговорами — все про смысл жизни. Их немудреный домашний быт тоже был сродни тому, который разыгрывался на сцене, то есть картонный, нарисованный.

Более того, Даше казалось, что она помнила и те вечера, когда отец еще не стал отцом, а был просто зрителем, и в театральной уборной дарил матери цветы, она обожала хризантемы. Отец стоял на коленях, а мама говорила — нет, потому что была горда, прекрасна, и вся ее жизнь принадлежала искусству. Отец опять стоял на коленях, а мама продолжала не соглашаться, и кутерьма эта тянулась год или около того. И где‑то именно в этом отрезке времени, пересыпанном в памяти, как нафталином (для лучшей сохранности), хризантемами белыми и желтыми, таилась какая‑то невнятная история, связанная с ее, Дашиным, рождением. Хотя, скорее всего, это чистый вымысел тетки Киры, особы болтливой и ненадежной. Какие могут быть тайны, если пьеса имела хороший конец. Мать, наконец, вложила в сильную, мозолистую от трудов праведных ладонь отца свою узкую, унизанную бутафорскими перстнями ручку — новая семья, счастливая ячейка социалистического общества.

"Мозолистые руки отца" были данью романтике, он любил приукрашивать свою профессию: геолог, путешественник, охотник, эдакий Лондон–Хемингуэй. Он устелил спальню шкурами — "большими экземплярами волков и медведей". На этих шкурах маленькая Даша и засыпала, когда родители забывали уложить ее вовремя. Романтика отца пахла пылью, но стеклянные глаза медведя поблескивали подлинной опасность. А мать говорила: краснобай! Подумаешь, нефть в Сибири ищет! Ему главное из дома сбежать, а потом пыль в глаза пускать женскому полу, дамы попроще обожают романтиков.

Но однажды Даша подслушала мужской разговор. Отец учил походной жизни своего приятеля, который собирался совершить какой‑то мощный туристический бросок. Сидели на кухне, пили водку:

— Идем по тайге, заблудились. Это на Северном Урале было. Комаров туча, жратвы никакой. Пять дней идем голодные, и не так жрать хочется, как опорожниться. Прямо всего тебя пучит и, кажется — вот–вот, сейчас… И будешь счастлив. Говоришь напарнику — погоди, сейчас точно! Он не спорит, останавливается, тупо ждет. А я снимаю рюкзак с образцами, ломаю ветки для костра — с голой задницей не сядешь, комары сожрут. Зажигаю три костра, блаженно сажусь в этот дым… и ничего, даже газов нет. Потом с напарником такая же история… Так и шли. Наливать, что‑ли?

Мелодично звякала бутылка о рюмки, потом раздавался смачных хруст соленых огурцов.

— Теперь я тебе расскажу, как задницу сберечь. Идешь по тайге, рюкзак неподъемный, жара, гнус, по спине катится пот. Тайга — это ведь не просто высокие деревья, это травы выше твоего роста, крапива, листья в лопату, зонтичные всякие, кустарник, ни хрена не видишь, вверху парит. Ты тяжелый, потный, и тебе нужно воздуха` пустить. Так ты просто так сдуру этого не делай. Ты остановись, руками ягодицы разведи и освободи путь воздухам, а иначе волосики на коже газом раздвинутся, потом лягут как ни попадя… Ты пошел, вроде бы нормально, а через час на заднице кровавый мозоль. И ты уже не ходок. Мелочь, но в нашем деле мелочей нет.

Узнай отец, что Даша его подслушивает, он бы в краску впал, а может быть в бешенство. Но эти натуралистические байки не только не принизили образ отца, но окончательно убедили Дашу в том, что отец и вышеозначенные американские писатели — люди одной крови.

И вот теперь этот потомок Лондона и Хемингуэя заламывает в истерике руки, явно трусит и призывает вместе с ним трусить Дашу, а поскольку она не соглашается, он призывает в помошники образ матери. Уж она‑то здесь никак не помошница.

Любила ли Даша мать? Да. Очень. И тем тяжелее было в детстве сознавать, что у нее не хватает на дочь времени. То и дело Даша оказывалась у бабушки, и закидывали ее туда не на вечер и не на день, а на недели и месяцы. Отец был "в поле", мать занята под завязку. Позднее, оценивая свое детство и стараясь быть объективной, Даша решила, что мать была весьма средней актрисой. Отсутствие яркого таланта с лихвой возмещалось творческим горением и безотказностью. Мать играла в детском театре, но при этом без конца ездила со сборной труппой в колхозы на уборочную или посадочную страду, на кондитерские и прочие фабрики, на вручение премий ткачихам и на присягу в воинские гарнизоны. Амплуа — принцесса, вечно юная дочь царствующего отца. Фижмы она меняла на сарафан, кокошник на сари, и, украсив свой чистый лоб круглой, похожей на конфетти, родинкой, все так же томно поднимала голубые глаза и сияла зрителям белозубой улыбкой. В кино не снималась, не звали, а на радио всегда была желанной гостьей — и все о любви, о любви.

Так она жила и потихоньку старела, кожа на юном лице усыхала и сжималась в морщинки. Мать говорила: ах, не играть мне ни Джульетту, ни Анну Каренину, с трона принцессы я сразу пересяду в кресло благородной старухи.

А потом она ушла. В ярком шарфике, в мягкой фетровой шляпке, никто не носил шляпы, а она носила, во французских туфлях на очень высоких каблуках и с дорожным чемоданчиком в руке — ушла, чтобы расстаться навсегда. Автобус спешил на очередной объект, в котором ждали развлечений, и уже на подъезде к клубу столкнулся с самосвалом. Шофер самосвала был пьян. Из труппы погибла только мать, другие отделались ушибами и сломанными конечностями.

Даше было двенадцать лет, когда они "расстались навсегда". Этой фразой отец в разговорах с дочерью заменил корявое для детского слуха слово смерть.

Честного и безответственного отца надо пожалеть — приказала себе Даша.

— Ладно, если мама так хочет, я поеду с тобой. Вам лучше знать. Когда едем?

— Завтра. В крайнем случае, послезавтра. Ты сейчас напишешь заявление в ректорат, что в связи со здоровьем тебе необходим академический отпуск. Я сам отвезу заявление.

— Тогда давай собираться? — Даша произносила слова механически, не веря, что все это всерьез.

— Я уже собрался. А ты возьми только самое необходимое. Пальто и сапоги тоже возьми, не важно, что сейчас лето. Ну и белье, кофты, разумеется…

— Пап, а как же квартира, вещи?

— С завтрашнего дня здесь будет жить совершенно чужой человек. Впрочем, не совсем чужой, а племянник Лидии Кондратьевны, из Саратова. Он какой‑то бизнесмен или вроде того, словом, состоятельный человек. Ты помнишь Лидию Кондратьевну?

— Нет.

— Да, да, конечно, нет… Откуда тебе ее помнить? — отец неожиданно смутился, боясь, что в запале сболтнет лишнее. — Знаешь что, давай спать, уже два часа. А завтра встанешь, барахло в чемодан покидаешь, и порядок.

Он уехал рано, а вернулся много позднее, чем обещал. Вид у отца был донельзя измученный. Из первых же его слов Даша поняла, что события сегодняшнего утра вывернули вчерашний разговор наизнанку.

— Я был в ректорате, поговорил. Разумно поговорил. Тебе не следует бросать институт. Более того, ты можешь опять перевестись на вечернее отделение и пойти работать на кафедру. Ставка лаборантки у них осталась. Это, конечно, копейки, но в нашем положении мелочью не брезгуют.

— Значит, мы не едем?

— Ты не едешь. Ты остаешься в Москве.

— Значит, у нас не будет жить племянник из Саратова?

— Как же не будет, если он мне уже деньги вперед за целый год заплатил. В долларах, разумеется. Я ему уже и ключи отдал.

— А ты скрытный человек, Фридман, — сказала Даша, очень точно копируя интонацию покойной матери. — Ты эгоист, который думает только о себе, а людей просто ставит перед фактом.

Уже веки набухли слезами, а по рукам, по их тыльной стороне, пробежали мурашки, словно током обожгло. Теперь достаточно одного неверного слова, и она разревется в голос. Отец знал это состояние дочери и обычно умел упредить бурю. Подошел бы, погладил по плечу и сказал бы нечего ни значащую фразу: мол, успокойся, моя девочка, или вечную присказку совковых неудачников — все будет хорошо, но вместо этого он встал столбом у окна и, внимательно всматриваясь в подробности уличной жизни, тоже мне, Штирлиц, понес сущий вздор:

— Не следят, и на том спасибо. И это правильно, что она тут, а я — там. Они ее не знают. И никому в голову не придет нас соединить.

Это была идея отца, дать Даше фамилию матери. Видно, с самого первого часа он готовил дочь в принцессы, если не в театре, то в жизни. А зачем принцессе еврейская фамилия?

Даша уже ревела в голос, а он все бубнил на той же ноте:

— Я использовал запасной вариант и снял тебе комнату. В коммуналке, в центре. Там все рядом — и метро, и автобус. Хорошая комната, теплая. Сюда — ни ногой! Это запомни как лозунг! Ни ногой! И нас не найдут. Денег я тебе оставлю не так, чтоб шиковать, но бедствовать не будешь. Я бы тебе все оставил, но не исключено, что мне надо будет купить жилье, развалюху в деревне. Я вначале думал в тайгу дернуть, но боюсь быть от тебя слишком далеко. Письма буду писать на Главпочтамт. Раз в месяц. Чаще за письмами не ходи, не надо привлекать к себе внимание.

— Папа, ты сошел сума! — сквозь слезы выкрикнула Даша.

— Мы все сошли с ума, — покорно согласился отец.

— Скажи хоть, куда ты едешь? Ты же хотел взять меня с собой!

— Да, хотел. Там я мог бы тебя защитить. Здесь — нет. Поэтому ты должна быть разумной.

— От кого защитить? От бандитов? От иностранной разведки? От доблестной милиции? — она уже сама не понимала, плачет или смеется, но при этом знала, до истерики дело не дойдет, минута была такая, что следовало себя контролировать. — И почему мы должны бросить дом именно сегодня?

— Потому что мне дали такой срок. И хватит об этом. Давай собирать носильные вещи.

3

"Тайну рождения" принесла в клюве приехавшая из Штатов на побывку тетка Кира Львовна. Она была троюродной сестрой отца, но, не смотря на дальность родства, отношение ее с семейством Фридманов–Измайловых были самые тесные. В детстве Даша не раз "отбывала срок" на теткиной даче, унылом, фанерном строении на шести сотках. Говорят, евреев отучили работать на земле. Ничуть не бывало! И морковь вызревала, и свекла, уже яблони начали плодоносить. Дети, разумеется, помогали прорежать, поливать, окучивать. Даша ненавидела теткины сотки. Хорошо еще, что "срок" длился не больше месяца. За утомительную заботливость и хлопотливость мать звала Киру Львовну тетя Курица.

Она уехала в Штаты со всем семейством еще в девяносто четвертом. Надо сказать, что дома они совсем не бедствовали, теткин муж давно переквалифицировался из инженера в хозяйственника, а потому пригодился и в новом времени. И не родина предков их манила, об Израиле вообще никогда не было сказано ни слова. Уехали от обиды, от унижения после громкого скандала с родственниками мужа, о которых Даша знала только понаслышке. Там делили какое‑то наследство и Кириных детей обошли самым нахальным способом. Наследство было, кажется, не велико, главной ценностью там вообще были книги, самый дешевый теперь в отечестве товар, но память удерживала то благое время, когда пища духовная была важнее пищи материальной. Кира Львовна называла все эти книги "фолиантами" и говорила, что цена их равна стоимости дачи в Малаховке. Переругались страшно. А тут еще дочь засыпалась на приемных экзаменах. А каждый дурак знает, что бал ей скостили не потому, что она спутала Данте с Сервантесом, а по пятому пункту. Мрак, словом.

В семейные распри вмешалась Муза Дальних Странствий, решительно ухватила Киру Львовну за руку и отвела ее в ОВИР. Документы оформили очень быстро и, продав свою двухкомнатную, яблони и дом, который уже обзавелся каменным фундаментом и кирпичной пристройкой, обматерив родственников–антисемитов и отечество, тетя Курица взметнулась на сильных крыльях…

Обосновались в пригородах Детройта, жизнь была трудной, иногда очень трудной. Сама Кира Львовна была без работы, муж трудился в мастерской при бензоколонке за три доллара в час. Юная дочь — надежда семьи, вышла замуж. Стоило ехать в Америку, чтобы найти там жизнью битого диссидента из Перми, очень духовного, очень честного, но разутого–раздетого, он ни с какими властями не мог жить в согласии. Постепенно, по капельке жизнь стала налаживаться.

И все четыре года Кира Львовна жила одной мечтой: вот она приезжает домой, ходит по подругам и родственникам, пьет чай и дарит подарки. Как только забрезжил свет в конце туннеля, то есть поездка в Россию стала реальностью, только чуть–чуть подкопить, Кира Львовна кинулась за покупками. Вещевые рынки есть и в Америке. Она ходила по лавкам с сантиметром, выбирала любовно, чтоб и по цвету подходило, и по возрасту, дома всё перестирывала, отпаривала утюгом, заново обметывала растянувшиеся петли, меняла молнии — придавала вещам товарный вид. С этим барахлом, упакованным в два чемодана, она и явилась в Москву, встав на нейтральной земле — у Фридманов, седьмой воды на киселе.

Еще с порога Курица крикнула:

— Даш, я тебе подарки привезла!

В своем благодеянии Кира Львовна была настырна. Подарки надо было примерять по нескольку раз, при этом хвалить не переставая, а позже, в разговоре все время возвращаться к этим маечкам — кофточкам — юбочкам и уверять, что без них дальнейшая жизнь была бы совсем ни к черту. На каждом подарке клеймом горело — кто‑то уже относил, запах чужих духов вообще выветрить невозможно. Этого добра, только нового, в Конькове завались. А вообще, спасибо, очень мило, спасибо большое, все очень кстати, как там у вас жизнь — в Америке? Проговорили до трех часов утра.

На следующее утро Даша, только открыв глаза, поняла — горим, но горим как‑то необычайно вонюче, с запахом химических отходов. Дом был полон сизого дыма, тетечка Курица на крик не отзывалась. Оказывается, она ушла в булочную купить сдобу к кофе, а перед уходом поставила на газ полный чайник.

Приезд тети Киры на побывку совпал с тем благостным моментом, когда Фридман устроился "в офис", носил домой очень приличные деньги и обзавелся кучей кухонных игрушек, о которых втайне давно мечтал. Тостеры, миксеры, вафельницы были в его представлении символом обеспеченной и благополучной семьи. Вершиной приобретательного действа стала великолепная газовая плита с электродуховым шкафом. В числе прочего был куплен и электрический чайник. Знаете это белое электрическое чудо с золоченой сеточкой, тефаль, ты всегда думаешь о нас, вода подогревается в нем за считанные секунды? Сейчас эти чайники появились во многих домах — любимец семьи, незаменимый друг!

Оказывается, Кира Львовна в своей занюханной Америке и не подозревала о подобном чуде техники, магазины, в которых там этим торгуют, ей, вишь, не по карману. На газу белоснежный любимец семьи на стал не просто гореть, но плавиться, заливая новую плиту плотной дрянью, которая не отскабливалась потом даже ножом. Понятное дело, тетка ужасно расстроилась, и все повторяла: я куплю, я вышлю…

С этого ужасного утра и началось ее знакомство с новой Москвой. Мы не замечаем, как изменилась наша жизнь за последние годы, Россия — таинственная страна. Да, мы каждый день слышим по телевизору, как невозможно, страшно и ужасно мы живем, более того, мы и в реальной жизни находим этому подтверждение: нищие, беспризорные дети, все изоврались, изворовались… и еще криминал. Но, как и в советские времена, иностранцы, приезжая в Москву, не могли понять, где им купить столь необходимую меховую шапку–ушанку, ни в одном магазине нет, а все их носят, так и сейчас нельзя понять, как существуют люди на нищенскую зарплату. Везде задолженность, никому не платят, а праздничный стол полон яств. Россия таинственная страна, у нас власть, которая для народа, живет сама по себе, а люди сами по себе, газеты во все времена пишут правду, одну только правду, а люди не верят ни одному печатному слову. Впрочем, я отвлеклась.

Кира Львовна ходила по домам, приносила пакеты с выглаженной одеждой, дарила и видела — у людей появился достаток. Телевизоры везде японские… или корейские, черт их разберет, но качественные, здесь стиральная машина, хорошенькая, как игрушка, там белый утюг, великолепный, словно яхта на Адриатике, в третьем доме только что вернулись из тура по Италии и ни о чем, кроме Уффици и Венеции, говорить не желают.

И никто не интересуется, как там у вас в Штатах. Спрашивают только: "Как ты нашла Москву? Изменилась?" Кира Львовна честно отвечала, что, мол, нет, не изменилась, она нашла Москву чудовищной: то же хамство, тот же мат, все пьют, и ни у кого нет времени. Раньше в Москве хоть поговорить можно было по–человечески, а сейчас все куда‑то бегут. И постоянно нарушаются права человека. А Москве как всегда на это наплевать. Как была спесива, так такой и осталась. Собеседники сочувствующее кивали головой, но в прения не вступали.

Но самое потрясающее, что ее любимая подруга Рита, которую она оставила почти в нищенстве, холодную, голодную и стенающую, и которой она привезла плащ на меху, почти новый, только пуговицы поменяла, встретила Киру Львовну веселым смехом и тут же сообщила, что времени на разговоры у нее всего час, от силы полтора. Она работает на трех работах, не передохнуть, и сегодня за ней заедут. Чем занимаемся? Всем занимаемся, и торговлей тоже. А за час что расскажешь? За Риткой действительно заехала напарница, и уже на ходу подруга прокричала:

— Спасибо за плащ! Да, да, замечательный, в плечах не узкий, нет! А это тебе вместо подарка. По магазинам бегать совсем времени нет, а ты так бедствуешь, — и вложила в руку Киры Львовны пятьдесят долларов.

Дурища, конечно, не надо было дарить гостье из Америки пятьдесят зеленых, но такой уж у русских менталитет, чем можем — поможем, а умом мы крепки — задним. Кира Львовна обиделась смертельно.

Может быть, не стоило рассказывать о курицыных злоключениях так подробно, но, во–первых, это "правда жизни", а во–вторых злоключения эти боком зацепили Дашину судьбу. Сложись у тетки в Москве все благополучно, она не стала бы ворошить старые семейные тайны с единственным желанием несколько осадить троюродного братца и племянницу, возомнивших себя слишком счастливыми. А иначе как объяснить — столько лет молчала, а тут вдруг и разоткровенничалась.

Началось все просто — смотрели семейные фотографии. Далекое прошлое с юной мамой и маленькой Дашей разместилось в альбоме с нарядным переплетом, запечетленная недавняя жизнь была кое‑как распихана по черным пакетам из‑под фотобумаги. На всех фотографиях тетя Кира искала себя и своих детей, а при виде садового участка даже всплакнула. Дошло дело и до альбома.

— В молодости мама была красавица, — сказала Даша.

— Искусство грима, — жестко отозвалась тетка. — Я ее всякой видела. Если твою матушку не накрасить, то в тумане не заметишь. Белесая, — заметив, как у Даши вытянулось лицо, она тут же добавила, — но обаятельная. Обаяние тушью не нарисуешь. А здесь она в цивильном. Смотри‑ка, ха! Я это платье помню. В нем она поехала тебя рожать.

— На Арбат?

Невиннейший вопрос, но после него все и посыпалось, как сор из рваного мешка.

— При чем здесь Арбат? Глупости какие. Спасибо, что ее с поезда сняли, а то родила бы тебя на вагонной полке.

— На какой еще полке? Что вы выдумываете, тетя Кира?

— Какие могут быть выдумки, если я твою мать сама на вокзал провожала.

— А папа?

— Как обычно, нефть искал во славу КПСС.

— Ну? Дальше‑то что? И почему именно вы провожали маму?

— Так уж случилось. Я к вам зашла, а Ксения собирается. Вещи в чемодан покидала и коленкой придавила. Очень торопилась, а мне сказала: вызови такси, я еду на Ярославский вокзал.

— А дальше куда?

— Мало ли… Сказала, что на гастроли. Но я потом случайно узнала, что никаких гастролей у театра не было. Правда, может быть, ее одну в провинцию играть пригласили. Но зачем она им — с пузом? Какие–такие роли играть? Но живот не очень сильно выпирал. Ксения следила за собой, носила специальный корсет.

Даша смотрела на тетку во все глаза. Курицу уже не надо было подгонять вопросами, "правда жизни" сама рвалась наружу.

— В Москву она вернулась только через полтора месяца уже с тобой на руках и готовым рассказом, как в поезде, когда она ехала оттуда, начались схватки, ее сняли на какой‑то маленькой станции… Но я думаю, что родила она тебя не тогда, когда ехала оттуда, а когда — туда…

В теткином голосе звучала глупая значительность, которая однако предполагала что‑то очень важное, какой‑то скрытый от понимания, но гнусный намек. Даше казалось, что воздух вокруг нее начинает разряжаться, затрудняет дыхание, и вот уже в этом сухом воздухе потрескивают микроразряды, создавая в ушах шумовой фон, словно в морской раковине.

— Слушай, прекратим этот глупый разговор. Зачем я, старая дура, начала?

Даша не возражала, и, может быть, все бы забылось, ушло в песок, если бы она сама на следующий день не задала важный, как ей казалось, вопрос.

— Теть Кир, а как называется то место, где я родилась? Может быть, кому‑то это и не важно, а я хочу знать. Астрологи говорят, что без точного места рождения точный гороскоп не построишь.

— А ты веришь во всю эту чушь?

— Не верю, но ведь интересно… иногда.

— Названия не помню. Какой‑то маленький старинный городок на "Т"… Или на "К"? Она оттуда Климу телеграмму отбила: мол, поздравь с дочерью.

— Так папа знал, что я не в Москве родилась?! — воскликнула Даша и покраснела.

— Подумаешь, тайна Полишенеля. Уверяю тебя, эта телеграмма где‑нибудь хранится, перевязанная с прочими письмами голубой лентой. Фридман был без ума от Ксении. Собирал все ее бантики–фантики, цветочки и шнурочки. Но я прошу тебя, не говори отцу о нашем разговоре и ни в коем случае не спрашивай название места, где ты родилась.

— Это почему еще?

Тетя Кира затянулась сигаретой, изящно стряхнула пепел.

— Если он тебе раньше этого не рассказал, значит, не счел нужным. И ему неприятно будет, что это Кира приехала и разоткровенничалась.

— Почему? Я не понимаю, — уже кричала Даша.

— А тебе и не надо понимать.

— Теть Кира. Вы уедете в свою Америку, а я здесь останусь одна со своими мыслями. Я же с ума сойду. Вы мне лучше все объясните, а папа ничего не узнает.

Кира Львовна долго молчала, подперев щеку рукой и прихлопывая в раздумье губами. Этот хлопающий звук совершенно доконал Дашу и она крикнула резко:

— Ну!

— Все это только догадки, — осторожно сказала тетка, — потому что я, как говорится, свечку не держала и свидетелем не была. И догадки это не мои, а Аллы Яковлевны, царство ей небесное.

— Бабушка не любила маму.

— Вот — вот. Поэтому догадки эти не принимай на веру. Если бы ты родилась по дороге туда, то, значит, появилась на свет пятимесячной. А ты выглядела тогда как совершенно нормальный, доношенный ребенок. Была, правда, очень маленькой и весила мало, но вполне доношенной.

— Но этому двадцать пять лет, как вы что‑то можете помнить? А бабушка… Откуда она могла знать?..

— Все, баста! Я тебе ничего не говорила, ты ничего не слышала.

Больше Даша эту тему не поднимала, но тетя Кира уже не могла остановиться. Она решила, что достигла в откровениях с племянницей достаточно высокой планки, а потому стала как‑то уж очень вольна в разговорах и предположениях. При этом она разговаривала не с Дашей, а сама с собой, словно кроссворд решала вслух, ожидая от племянницы подсказки. Скажем, варит овсянку к завтраку, пробует, обжигается, косится, на сидящую за столом Дашу.

— Ты же совершенно не в нашу породу, — то ли вопрос, то ли утверждение. — Должна же была хоть как проявиться наша кровь! Ничего общего. Такая же белесая, как мать. Эти глаза… словно синьку в ванну пипеткой накапали, очень неконцентрированная синева.

В следующий раз так же, как бы между прочим, она заявила Даше, что та и на мать не похожа. Она отлично помнить Ксению — ничего общего. И уже перед самым отъездом, так сказать, под завязку, была выдана главная "информация к размышлению" :

— Не могла Ксения поехать просто так, никуда. Чтобы скрыть от родни дату рождения ребенка, вовсе не надо было уезжать из Москвы. Муж в экспедиции, свекровь на даче. Уехала к подруге, и рожай там на здоровье. Ан нет, она куда‑то с Ярославского вокзала отправилась. Она ехала к определенному человеку. Ее ждали, вот что.

За две недели пребывания в их квартире тетка настолько надоела Даше, что она перестала прислушиваться к ее словам. В довершение всего Курица умудрилась поругаться с отцом из‑за ерунды: имеет ли, вишь, или не имеет право Лужков устраивать в столице такое ликование, когда весь народ бедствует. И что это за дата такая — 850 лет! Не настолько круглая дата, что деньги на ветер пускать и дождевые облака разгонять. Экономной в этом случае выступала тетя Кира, заморская мышь, а отец кричал, что народу необходим праздник, да, Неглинка течет по мраморному дну, да, фонтаны с конями, и правильно, что храм восстановили, и не Кире считать деньги в чужом российском кармане.

— При чем здесь православный храм? Тебе‑то до него какое дело?

— Дело не в том, что он православный. Сами его разрушили и сами восстановили — это главное! Храм — это символ победы двенадцатого года, это символ нашего упрямства и, если хочешь, верности традиции и истории!

Потом перешли на Ельцина. Кира рыдала, отец колотил кулаком по столу. И когда тетя Курица отбыла, наконец, в свой Детройт, Даша вздохнула с облегчением и выкинула из головы "тайну рождения".

Могла ли она предположить, что будет потом пытаться вспомнить каждое Кирино слово и корить себя, почему слушала вполуха, почему не пристала к отцу с расспросами. Уж он‑то, добрая душа, вспомнил бы все подробности ее появления на свет. А теперь вот кусай локти, гадай на кофейной гуще и жди, когда позвонит Варя, которой она дала свой телефон, и получила обещание позвонить завтра же.

От автора

Эта история, при всей ее литературности и невероятности, произошла на самом деле. Не все подробности я знаю, кое‑что пришлось додумывать, кое‑что присочинить. Не буду врать, что герои этой повести, которые, по скромности, а также из‑за полного неприятия передачи "Наш дом", не поведали о ней с телеэкрана, решили обнародовать ее через меня. Ко мне они явились не с сюжетом, а за помощью. Можно сказать, сюжет сам на меня упал, как кирпич. Но кирпич не разбил мне голову, я его поймала. И теперь надеюсь, что герои, узнав себя в данном повествовании, не будут иметь ко мне претензий, поскольку я изменила не только их имена, но и профессии.

Бог ты мой, кто только не писал о близнецах! Здесь имеют место быть "Принц и нищий", " Козел отпущения" Дафны Деморье, куча телевизионных комедий и жутких триллеров.

Взяться еще раз за тему близнецов заставила сама жизнь. На моем рабочем столе валяется куча мусора: цитаты, заметки, вырезки из газет, записные книжки — мозаика нашей жизни. Все тексты поют каждый о своем, и каждый — тема для романа. И о чем писать? Я могла бы пренебречь затасканным сюжетом, но соблазн слишком велик. И потом, у меня только женский ум, жизнь, какой бы ужасной она ни была, я вижу через розовые очки. Талантик у меня небольшой, домашней выпечки, как говорится. По мне и шапка. Право слово, этот сюжет — лучший.

Для себя в романе я тоже нашла нишу, поскольку въяви была участницей событий. До времени я спряталась за литературного героя, как за стенку. По ходу прочтения вы меня обнаружите.

Не надо без конца повторять, что мы живем в трудное время. Мы живем в чрезвычайно интересное, очень "незастойное" время, в котором совершенно невозможно просчитать ситуацию заранее. А ведь любопытно — что там, за поворотом? Даже если у нас лично, я про телеэкран я не говорю, ничего чрезвычайного не произойдет, то отличное от сегодняшнего все равно случится. И мы вдыхаем в себя спертый воздух привычки, кашляем, задыхаемся, а потом, с уже расправленными легкими, ждем — вот–вот случится… А чего ждать‑то?

Сейчас, когда я кончаю эти записки, на дворе март этого, с тремя колесами вместо цифр года. Вся прожитая жизнь как на ладони. Вы голосовали? Я голосовала, но по–прежнему переживаю — на правильную ли лошадку поставила или просто деньги выкинула. А может быть, лучше было бы стоять в сторонке, чтоб не запачкать рук, чтоб потом была возможность говорить, я в этом безобразии участия не принимала.

Я очень хорошо помню телекартинку, когда после выборов в Думу в эфир вышел… ну этот, как его… красавец холеный, с усами, из президентской администрации. Он выступал перед журналистами, на первом плане видны были диктофоны, микрофоны, видиокамеры, а он сидел эдак с ручкой, легонько прислонясь к ней щекой, не будем говорить, как эстрадная кокотка, потому что так очень любила фотографироваться незабвенная Изабелла Юрьева, а она никак не кокотка. И вот он так делает ручкой и говорит, что это были не просто выборы, а революция — наша, но вы (народ) пока об этом не знаете. А ручка у него такая белая, нежная, на ней даже от шариковой ручки мозолей нет, не то, чтобы от молотка или лопаты. Стыдно мужчине иметь такие ручки, хоть бы хлеб себе сам отрезал.

То, что он сказал, видимо, правда, и мы, народ, этого не заметили. И что дальше — демократия или диктатура? Или и то, и другое вместе. Это у них, на западе, "две вещи несовместные", а у нас… очень даже может быть. В традиции России иметь правителей более прогрессивных, чем ближайшее царское окружение и сам народ. Это я и о Петре I говорю, и об Александре I и даже о НиколаеI. Декабристов повесил, а потом все думал, как с меньшей болью крестьян освободить. Против свободы было не только дворянство, но и сами крестьяне. Помните известный афоризм, сочиненный Якушкинскими крестьянами? "Лучше мы, батюшка, будем твоими, а земля — нашей".

Одно хочу сказать, господа и товарищи. Не катите бочки на капитализм. Сейчас много говорят о переделе собственности, потому что обманули, присвоили, обокрали… Покричат и перестанут. Капитализм, насколько я понимаю, он вовсе не для счастья и тем более не для справедливости. Он для того, чтоб продукты на полках были. При дележе собственность и должны были захватить пираты, убийцы, авантюристы и воры — люди риска. А если ты порядочен, добр, не любишь суету и хочешь остаться самим собой, то, безусловно, таким не являешься. Но воры и авантюристы должны со временем так раскрутить жизнь в обществе, что в результате тихий обыватель (если не помрет от зависти) будет жить лучше. Правда, слово "должен" явно из другого текста. Они никому ничего не должны, потому что у них психология такая. Раскручивать общество они станут только тогда, когда им это будет выгодно.

И что толку кричать: почему — они, почему — не я? Мы же не кричим голливудским звездам — почему? Потому что есть ответ — по кочану. Но в отечестве этот внятный ответ почему‑то для многих неприемлем. Отлично приемлем. Начнем новый передел собственности — нам опять недостанется. А если делить по справедливости, опять в магазинах продуктов не будет. Замкнутый круг. Правда, наш социализм, где все "по справедливости", еще большая утопия, чем "честный капитализм".

У нас одно лекарство — время. Со временем на бандитах и авантюристах, вернее на их детях, образуется гумус и что‑то вырастет. Вначале, разумеется, сорняк, мать и мачеха, полынь, потом, смотришь, ромашки появились. Значит, уже можно сажать, еще навозику… и огурцы. А вы заметили, как трогательно наш телеэкран лепит образ нового героя — очень богатого, очень щедрого, всех кормит и между прочим (читай — благотворительная деятельность) заключает выгодные сделки. Сущность сделок не раскрывается, потому что он берет воздух в Калужской области и через Казахский банк продает его в Твери с огромной выгодой для себя. Привычный капреализм в искусстве. Дальше хочется добавить слово, которое стало неприличным — "блин".

Самое тяжелое в нашем времени — это поголовное неуважение к чужому страданию, позиция стороннего наблюдателя. Еще в XIX веке Достоевский писал про Россию: "скрепляющая идея совсем пропала". Это тогда, когда они суд присяжных изобрели и крепостное право отменили, пропала идея. Сейчас у нас пропал сам скрепляющий материал.

Но ищем. Один из героев этого романа, фамилию я, естественно заменила, тот, которого Федор Михайлович в насмешку называл "развитое русское сердце", очень любит рассуждать о великой миссии России. А мне этот Полозов чем‑то близок. И даже, пожалуй, понятен. Он говорит всегда отрывочно, возбужденно, увлеченно, и во всем сам сомневается. " Какая‑то мысль… вот здесь рядом, но не ухватишь ее и тем более не выскажешь, "не идет она в слово", потому что в основе ее — дикость. В обществе мужики нужны? Нужны. И они должны быть в почете. Армия — вот слово. Армия должна быть в почете. Потому что это подлинное, это у истока человеческого естества, так нас Господь задумал. Армия, которая защищает… не важно — что. Она и с той и с этой стороны защищает какие‑то ценности, и без этой игры мужикам не жить! Война, бесспорно, гадость, войны без смерти не бывает, не бывает и без ярости. Но человек немыслим без ярости. Поэтому нам без конца и "кажут" ее по телевизору, чтоб хоть так адреналин из крови вывести. Искусственная ярость выживания! Война ужасна, но армия — прекрасна. Сейчас миром правят купцы и реклама. Но в России этот номер не пройдет. Поэтому мы спасем человечество как вид…" Полозов прекрасен тем, что завтра он с той же страстностью может говорить прямо противоположное, и это тоже будет правдой.

А, черт, соседка, стерва тетя Рая. Этого визита я трепещу. У нее отключили телефон за неуплату, и теперь она ходит ко мне звонить два раза на день. Проорет в трубку свои куцие новости, а потом, как вежливый человек, полчаса беседует со мной — неторопливо, с достоинством. А у меня компьютер от безделья дымится. Все ее теория называются "у нас в подъезде говорят". Врет она все, в нашем подъезде только она одна так и говорит. Вот сегодняшний текст: " Разводов много, просто ужас, как много разводов. У нас в подъезде говорят, от знающих людей узнали, что все это происки мирового сионизма. Сионисты, в лице Соединенных Штатов (мало им Березовского с Абрамовичем!), хотят разобщить людей и править миром. Поэтому они подкапываются под самую суть человеческих отношений, гробят уклад семейной жизни и оставляют детей сиротами. Но как бы ни было плохо в моей семейной жизни, мировому сионизму долго придется трудиться, чтобы ее с Егором развести. У них с Егором нервов хватит".

Егор не плохой мужик, только запойный, а во время запоя молотит Раю, как боксерскую грушу. В эти дни она орет благим матом, подъезд безмолвствует, все уже привыкли. Сионизм в эти дни тоже как‑то дремлет, хотя самое время их развести. И вот ведь загадка, дети у них хорошие. Определенно хорошие дети.

А что у нас на сегодняшний день? Учителя в Нижнем бастуют. Псковский десант, восемьдесят четыре человека — погибли. Бедные мальчики, бедные матери. Вот тебе и адреналин. Это всех потрясло. А почему? Мало ли народу гибло в этой войне. "У нас в подъезде говорят", что война эта, и первая и вторая, совершенно продажные, что Степашин жаловался, прямо‑таки волком выл, что его приказы там, в Чечне, не выполняются. Все решают деньги. Зажмут "духов" в ущелье, БТЭРы стеной стоят, а потом загадка — половина чеченцев как‑то сами собой из окружения и вышли. Заплатили кому надо, вот и вышли. А здесь не договорились. Псковские ребятки вдруг послали всех… Это такое естественное стремление в человеке — быть честным. Если хотите, это инстинкт выживания человека, как вида. Вот за их счет и выживем.

Еще наши зеленые очень обеспокоены уменьшением популяции на Камчатке бурого медведя. Богатый немецкий "охотник" за десять тысяч баксов заказывает себе медведя, после этого сидит в засаде, а охотники–профессионалы гонят на него зверя. Попадет — не попадет, не важно, охотники за него все равно медведя пристрелят, а немцу скажут, что убил именно он. Жалко медведей‑то. Такой отстрел у нас только правительство могло себе позволить. Но правительство имеет конечное число. А бездельников с баксами полна планета. Чем‑то мы сами сейчас похожи на камчатских медведей. Хотя не будем обижать благородных животных. Сами во всем виноваты, живем, как бурьян.

Все это только вступление. Захотелось вдруг поговорить, пожаловаться. Но, к делу. Возвращаемся в 1998, в август…

4

Фридман сознательно выбрал для дочери коммунальную квартиру, считая, что длинный замусоренный коридор и восемь дверей, за которыми обитали разномастные и громкие жильцы, смогут защитить его девочку от притязаний кредиторов, а правильнее сказать — бандитов, ведь именно так они себя вели.

Комната принадлежала старухе, которая дожила до восмидесяти лет, да и умерла. Внуку еще при жизни бабки удалось переписать комнату на себя, и как только жилплощадь освободилась, он ее немедленно сдал, опустошив фридмановский карман на довольно кругленькую сумму в долларах. Договор, правда, оформили чин–чином, только квартирную плату на бумаге обозначили в рублях и скостили вдвое.

Комната была просторной, с окном в сквер, который защищал дом от уличного шума и звона трамвая. По утрам в окно заглядывало солнце, разбрасывая по истертому паркету резвые тени, листья вяза шелестели почти музыкально, да что говорить, уютная комната, приведись в ней киношникам снимать ретро, они бы слюни пускали от удовольствия. Здесь все было подлинным, стильным: и обшарпанная темная мебель, и массивный резной буфет, и развешанные по стенам репродукции из "Огонька", обряженные в толстые, с гипсовыми завитками, рамы, и салфетки, вышитые гладью–ришелье. Вышивка, словно арматура в бетоне, спасала истонченный батист от полного разрушения.

В буфете застенчиво прятались от мира тарелки с клеймом общепита, видно их вынесли под полой из какой‑нибудь столовки, разномастные чашки со стертым рисунком, граненые стопки, лекарственные пузырьки, а также множество плошек, пиал, коробочек, словом, разного вида ущербных емкостей, полных такого же ущербного мусора. В минуты тоски по дому, и в Москве можно болеть ностальгией, Даша высыпала на стол всю эту мелкую пластику времен социализма и внимательно рассматривала. Значки Осоавиахима, бусины, застежки от женских поясов, которых уже давно никто не носит, пуговицы, сгоревшие радиодетали и канцелярские кнопки успокаивали, как семечки, лузгаешь их и — все по фигу, и уже не так страшно своих мыслей и прочих ужасов, которыми пугает телевизор.

И только почтенного возраста фикус в кадке выглядел современным. Смешно… какие только нарекания ни сыпались на глянцевые листья этого культового растения. Мирные домашние деревья рубили под корень, как некогда яблоневые сады, хотя с фикусов никто не требовал налогов. Но они были символом мещанства, такой же опасной пошлостью, как канарейки в клетках, и если обладатели этих вещей недотягивали до высшей меры по сумме преступлений, то уж презираемы были полной мерой. А сейчас загляни в любой журнал по интерьеру, вот он — фикус, долговязый равноправный жилец.

Со временем Даша совсем по–родственному привязалась к фикусу и по вечерам в темноте она негромко беседовала с ним, как с живым существом, которое сродни собаке или кошке.

Письмо пришло на Главпочтамт в срок, как обещал… первая неделя месяца. Без обратного адреса, тоже, как обещал. На штемпеле — Калуга… Пишет, что жив, что купил себе угол. Разве можно купить угол? Снять — это я еще понимаю. Но купить… И у кого он его купил и где? В деревне или в городе?

Они расстались с отцом не на вокзале, как того требовала Даша, а в метро, на станции "Красные ворота".

— Ну все, мне в одну сторону, тебе в другую. Давай щеку. И не реви. Я напишу.

— А мне куда писать? Мне куда? — крикнула Даша в надежде, что в эту трагическую минуту отец даст слабину, приоткроет щелочку в тайне.

Но двери захлопнулись. Народу в вагоне было много, громоздкий рюкзак за спиной помешал отцу развернуться, чтобы бросить последний взгляд на дочь. Всё…

Тяжело жить в подполье. В гости не ходила. Первое время кто‑нибудь из прошлой жизни — редко, но случалось — звонил на работу, чтобы задать пару пустых, ничего не значащих вопросов, а потом и эти голоса исчезли, затерялись в общем гуле. Теперь ее мир населяли жильцы коммунальной квартиры в Приговом переулке.

Дашина комната размещалась в торце дома. Соседкой слева — первая дверь — была Ангелина Федоровна, чопорная, вежливая и модная старушка. Дочь привозила ей из Германии много разнообразной одежды, конечно, уцененка или подарки из Красного Креста, но все очень приличное. Ангелина Федоровна надевала новое пальто под замшу, вешала на искривленное артритом плечо новую сумку в тон и шла на кухню: "Ну как?" Все восхищались : Замечательно! Женечка привезла? Ах какая у вас великолепная дочь! Может, и неискренне говорили, может, завидовали, но если у людей хватает ума скрыть зависть, то уже хорошо. Но наверняка у каждого возгоралась утешительная мысль: если этот Божий одуванчик в свои восемьдесят два еще не облетел и крепенько так топает в новых туфлях — прямо невеста на выданьи, то и мне можно не торопиться, еще поживу, зубы вставлю, радикулит змеиным ядом намажу, курить брошу, а главное, конечно, зарядка и свежий воздух. Даше по молодости лет не надо было лечиться змеиным ядом и вставлять зубы, но и она уважала в Ангелине Федоровне ее стойкость и неувядающую женственность.

Справа соседствовала интеллигентная семья Полозовых, они занимали две смежные комнаты. Уже немолодые супруги имели семилетнего сына Ванечку. Хорошие люди, какую книгу у них ни попросишь — по искусству или философии, у них всегда есть. И дадут, не пожалеют, только повторят несколько раз: вы ее оберните, пожалуйста, наш дом такой пыльный, из всех щелей сыпется, а для книг пыль — это смерть.

Дальше жил Петр Петрович, одинокий, где‑то там работал, пил, но не буйствовал. Женщины его жалели, потому что он недавно схоронил то ли мать, то ли жену, из‑за этих похорон все ценные вещи в ломбард снес. Хотя какие ценности могли быть у этого мрачного, неряшливого человека с заскорузлыми руками чернорабочего?

Можно перечислить все восемь дверей правого крыла, второго этажа, можно перекинуться в левый и пройти по комнатам. Разные люди, разные судьбы, но всех объединяла одна забота, а если хотите, мечта — ожидание : когда же, когда, наконец, их ветхий корабль, производства 1814 года, о чем сообщали каменные цифры в виньетке на мезонине, будет разобран, взорван, разметен в пыль, а они, жильцы, получат от государства светлые, отдельные, с единоличными унитазами и кухнями, квартиры.

Обещали так давно, что все уже забыли — когда. Лет тридцать назад, а может быть, и больше, была учтена вся жилая площадь, комиссии просчитали сколько‑то там метров на живую душу. По Москве уже шла волна разрушений, крошили церкви, хоромы купеческие и дворянские флигеля. Но цунами прокатилось и погасло.

Пошел новый слух: теперь старые особняки не будут рушить, решено сохранить лицо города, жильцов будут выселять, а в старых домах вынимать сгнившее нутро и вставлять туда новую начинку. Уже на Садовом кольце у Цветного бульвара появились целые мертвые кварталы, дома стояли с выбитыми стеклами, с сорванными дверьми, вынутое нутро сгрудилось рядом в необъятные мусорные кучи, и только крысы не желали покидать обжитые подвалы. Но жильцам уже не было дела до этого погрома. Они уже были расселены по Ореховым–Борисовым, Коньковым — Деревлевым и Медведковым.

Но до Пригова переулка и этот девятый вал не дошел. Грянула перестройка. Новые веяния, новые русские. Теперь старые особняки получали всякие фирмы под офисы. А с жильцами как? А так же… переселение по форме, ты мне мои законные метры вынь да положь, если один живу — однокомнатная квартира, семья — по количеству человек, и ни в коем случае не ущемить права детей. Но уже звучали трезвые голоса: жилье дадут, но с доплатой, как раньше в кооперативах. А если нечем доплачивать, если нечем? Поживем — увидим. На улицу не выкинут!

Так и жили, но сколько ни всматривались в перестроечный сумрак, ничего новенького, косаемого их личной судьбы и жилищного вопроса, не видели. Уже пол–Москвы фирмы закупили, а их особняк всё обходили стороной. Состав жильцов обновлялся, смерть — общий удел, но количеством не только не уменьшился, но возрос вдвое. На дряхлые, готовые уйти в небытие коммунальные метры, прописывали престарелых матерей, новоиспеченных жен и еще рожали — в эдакую‑то бескормицу! Людей можно понять. Зачем покупать квартиры за безумные долларовые тыщи, если здесь можно на дармовщинку получить. А если на ожидание полжизни уйдет, то и ладно, пусть, мы не гордые — потерпим. Мы семьдесят лет коммунизма ждали и были счастливы. Русский человек, а вернее сказать, российский, социализм все национальности стер, счастлив бывает не когда получает свои потом заработанные, а когда мечта есть — о большом, светлом и дармовом. Такой у нас, у советских, менталитет.

Даша смотрела на своих соседей и недоумевала — на что живут эти люди? И ведь не стонут, не плачут, копошатся где‑то, как муравьи. Можно и спросить — ответят с полной откровенностью. Это у них на западе нельзя, неучтиво, неприлично интересоваться, какая, мол, у вас зарплата? У них только о погоде и спорте прилично спрашивать. А у нас с удовольствием расскажут во всех подробностях, и никакой тебе коммерческой тайны.

С Ангелиной Федоровной и без вопросов понятно, ей дочка подкидывает, она, говорят, деловая да шустрая, на германские марки себе особняк под черепичной крышей сочинила. А горбатенькая Сима–швея? Много ли сейчас настрочишь в ателье платьев, если весь город — одна сплошная барахолка, в "секендхенде" вещи прямо на полу трехметровым слоем лежат — ползай, примеряй, на рупь двадцать на старые деньги полностью экипируешься. Но по макаронам, гречке, маслу подсолнечному и коровьему, по всяким там бушьим ножкам и свиным почкам секендхенда нет, за все это надо тысячами платить. С Верпалной из первой комнаты тоже ясно, никто этого вслух не говорит, но все знают — нищенствует. Прямо с утра надевает страшного вида робу, платок драный, всем, кто под ноги подвернется, говорит, я дескать, в сквер за бутылками пошла, что надо понимать — соберу сейчас брошенную посуду и сдавать понесу, но все знают, что направляется она в метро, чтобы сидеть в переходе или по вагонам ходить, изображая из себя погорельца. Вечером приходит — сыростью пропитанная, дымом пропахшая, снимает рабочую одежду, моется, а на кухню выходит нормальным человеком. Не шикует, нет, но все прилично: халат байковый в подсолнухах, тапочки свежие с помпонами. И что примечательно, ванну после себя, боясь нареканий соседей, моет очень тщательно с использованием иностранных порошков, а вся эта косметика для раковин очень недешева.

Про себя Варя знала, на что живет, отец доллары оставил. Большой был соблазн мотануть перед занятиями на недельку в Крым, но она быстро остудила порыв. Деньги без всякого Гурзуфа быстро потратятся. Что будет потом, когда в заповедном конверте останется одна пыль, Даша старалась не думать. На отца в такой ситуации расчитывать нельзя. Кто знает, сколько будет продолжаться его добровольная ссылка? И пойдет она, как Верка Сохова из третьей комнаты — мать–одиночка с двумя девчонками, по чужим квартирам убираться. Веркины клиенты все больше иностранцы, кто‑то ей их находит, не бесплатно, конечно, приходится отстегивать, но Верка не в накладе. Иностранцы народ чистоплотный, в понятие "уборка" входит и машинная стирка, и пиджаки в химчистку снести, и продукты закупить. А платят зелеными.

Но Верке Соховой не привыкать, она и в доперестроечной жизни подрабатывала через Бюро добрых услуг, основная профессия кочегар. А если курсовая по Тациту… скажите на милость, как согласуются древние римляне с грязными мужскими носками неведомых представителей далеких стран?

Но что теперь чваниться? Глупая жизнь, зазорная, распустить бы эту перестройку, как плохо связанное полотно, постирать нитки, выбросить гниль и связать все заново. Да не распустишь, свалялись нити, срослись узлами.

В этом утлом царстве–государстве под сенью фикуса и произошла их вторая встреча. Телефон свой Даша дала сразу, дала без всякой опаски, потому что придумать встречу с двойником лихим людям не под силу, здесь работала рука судьбы.

Итогом встречи были две фразы, произнесенные гостьей с основательной, прямо‑таки гипнотической силой. Первая — странная и оскорбительная: "Я хочу, чтобы ты стала моим вторым "Я". Ну как вам это понравится? И вторая, поданная на десерт: "Я никогда, слышишь, никогда, не сделаю тебе ничего дурного".

5

Нет, двумя этими фразами их тайный сговор никак не объяснишь, здесь необходимы подробности. Разговор их начался вполне бытово.

— Ты меня легко нашла?

— Легче не бывает…

— А я сдуру твой телефон не взяла. Ты мне его оставь, а то потеряемся. У меня это жилье временное.

— У меня тоже не постоянное. Я себя рассекречивать не хочу, а потому тебе мой телефон не нужен.

Ладно, твое право. Поговорим о сущем. Как и предполагалось, Варя не больно‑то хотела говорить на главную тему.

— Что ты меня все глупости спрашиваешь? Когда родилась, про маму, про папу? Разные у нас с тобой дни рождения. Год один, а месяцы разные. И опять же, зачем тебе мои родители и еще бабушка в придачу? Папенька мой — научный сотрудник, физик, бесплатно колдует с атомной энергией. Мама стяжает славу и копейки в детском педагогическом журнале. Пойми, они нам не помошники, они — обуза. Беспомощные, несовременные люди с птичьими мозгами, а еще пытаются воспитывать. Я их содержу, а они меня за это со света сживают.

— Ну зачем же ты так?

— Жестко? Иначе нельзя. Человек, который делает карьеру и хочет добиться определенных высот, я имею в виду уровень управленца, должен перешагнуть через все.

— То есть как это? Отца заложить, друзей предать?

— А много их у тебя — друзей?

Даша смутилась, жесткая Варвара лезла в душу, как бормашина.

— Сейчас — мало. Время такое… Отец мне велел — не высовываться.

— Вот так, да?.. Отец хорошего не посоветует. Отцы — люди ранимые. Им главное, чтобы их оставили в покое, потому что жизнь, — Варя насмешливо поджала губы, — несправедлива.

— Мой отец совсем не такой.

— Да ладно тебе. Все они на одно лицо. Ты лучше скажи, как я выгляжу?

Даша посмотрела на нее с некоторым смущением. Можно сказать традиционное "хорошо", можно добавить " как из модного журнала", но эти слова не передавали сути. Варя светилась — ослепительная, морем пахнущая, белая блуза без рукавов, белые же, шелковые, ветром подбитые брюки. Назначением узкого золотого пояска было не столько подчеркнуть талию или закончить образ, так сказать, последний мазок, сколько удержать эту белизну в узде, не дай ей взвиться легким облаком. Но Варино лицо никак не соответствовало этой воздушности: глаза в коричневом гриме смотрели холодно, ресницы, как стрелки, нос явно великоват, что за чертовня, не вырос же он за неделю, значит, гримом подчеркнула его величину. Главным украшением лица был рот — помада не яркая, но в глубине губ коричневым мазок, словно Варя закусила их в приступе страсти и кровавая капелька припечаталась навечно.

— Как ты выглядишь? — переспросила Даша. — Чужая…

— Вот! — Варя подняла палец. — Молодец! Верно найденное слово — "чужая"! Мы должны изменить качество жизни и создать свой стиль. Для этого надо быть во всеоружии. Сейчас в моде марсианские лица, — она рассмеялась, радуясь Дашиному удивлению. — Канонизированная греческая красота, обывательская миловидность и даже сексуальность с эдакой девичьей наивностью — все это вчерашний день. Сейчас в цене самобытность, стиль нордический, черты лица резкие, решительные, но при этом выражение полной безмятежности и силы. Это надо в себе воспитывать.

Варя умела четко выразить мысль, не мямлила, не замирала на полуслове, каждое слово точно било в цель. Даша попробовала было воспротивиться — нельзя с такой серьезностью и напором говорить о вещах пустых и суетных, но передумала. Варе нравился разговор, лицо ее оживилось, похорошело и даже утратило часть своей нордичности.

— Ты меня совсем запутала. Модным может быть одежда, но не характер.

— А что ты лобик сморщила гармошкой? — спросила Варя вполне дружественно, с потугой на шутку, но шуткой подперченной, с легкой ехидцей. — Ты его расправь. И никогда, слышишь, никогда, не сосбаривай. Этого сейчас не носят.

— Мне до полной безмятежности жить и жить.

— Ты хочешь сказать, что у тебя неприятности? А у кого их нет? Мы супервумен! Поняла. Внешность современной молодой женщины должна балансировать на грани "мен" и "вумен", мужское и женское, инь и ян…

— Хочешь чаю?

— Хочу. Все что я говорю тебе, очень важно, ты уж мне поверь.

— Господи, ты меня словно в секту вовлекаешь… и с такой строгостью, — приговаривала Даша, накрывая на стол. — А я человек незамысловатый. Лаборантка не может быть супервумен. У нее другие мозги. Через неделю занятия начнутся, все вечера заняты, а днем — работа. Можно было бы работу бросить, платят очень мало, но я привыкла там, к людям привыкла. Одной в этих стенах сидеть… знаешь, иногда такая тоска!

Даша прятала за скороговоркой смятение. Главное остаться самой собой и не начать подыгрывать гостье, изображая столь понятную женскую зависть. И особенно противно было сознавать, что она стесняется своего жилья и убогого угощения, всего‑то вчерашний початый кекс, Варя свалилась как снег на голову, неделю не звонила, а потом вдруг сразу — давай адрес, и теперь чашки–калеки с коричневыми выщербленными краями, налет этот не смывался даже содой. Но Варя в старухиной комнате, как видно, ощущала себя вполне комфортно, сидела, безбоязненно опершись белыми локотками на суровую скатерть, не разберешь — где штопка, где вышивка, курила длинную коричневую сигарету и смотрела в никуда с безмятежным, как и положено кодексом моды, взглядом.

— Ты все пытаешься убедить меня, что мы сестры. Зачем тебе это надо? Любые родственные связи — только помеха. Я предлагаю тебе другое. Я хочу, чтобы ты стала моим вторым "я". Да, да… и не смотри на меня так… Если нас будет две, мы куда больше успеем. Помнишь, как две черепахи или два ежа состязались с зайцем в беге на длинную дистанцию. Заяц бедный еле доскакал, а черепаха ему — "я уже здесь.".

— Положим, в твоих словах есть логика. И почему я должна стать твоим вторым "я", а почему не ты моим?

— Это мы потом обсудим. Могу и я тобой стать. Выберем эталон путем эксперимента.

— А что будет мерилом?

— Успех, — коротко сказала Варя и добавила, смягчившись: — Хороший у тебя чай. И комната хорошая. Здесь спокойно.

— А как же с качеством жизни, — насмешливо спросила Даша. — Здесь все ветошь и рухлядь.

— Не скажи. В этом жилье есть свой стиль. Но главное, здесь можно расслабиться.

— Отпустить мышцы лица?

— Вот именно. Как я понимаю, ты согласна попробовать. Я много думала о нашей встрече, о ее необычности. У меня нет подруг. Раньше были, а сейчас нет. А ты для меня словно кем‑то выбрана. Понимаешь — выбрана. Мне нравиться так думать. Теперь будем знакомиться. Даша… — она впервые упомянула ее имя, и Даша невольно вздрогнула, — мы должны быть абсолютно откровенны друг с другом. Ты согласна со мной? Я вижу, что согласна. Ты расслабься. Никогда, слышишь, никогда за всю жизнь я не сделаю тебе ничего дурного. А теперь рассказывай.

— Что рассказывать? — Даша ослабла вдруг вся, и ноги стали ватными, не иначе как гипнотизирует ее сестричка–самозванка.

— О себе. Все, что считаешь нужным. Я знаю, что ты москвичка, а живешь в чужой комнате. Ты тоже поссорилась с родителями?

И Даша рассказала. Это был не гипноз, конечно, и не давление, хоть Варя умела надавить на нужные клавиши, это была давно ожидаемая возможность облегчить душу. Так и хлынуло все потоком, и будь собеседница другим человеком, Даша всплакнула бы от жалости к себе, а так — только факты, голые факты с кой–какими подробностями. Рассказ получился кратким, уместился в пять минут, и, видимо, произвел на Варю впечатление.

— Он что — еврей, твой Клим Фридман?

— Его в честь Ворошилова назвали. Бабушка и дедушка познакомились в Сочи в санатории имени Ворошилова. Там было очень красиво. Она считает, что их Ворошилов повенчал.

— Разве евреи венчаются?

— Ну… это в переносном смысле. И потом — бабушка русская.

— Наплодили полукровок, — проворчала Варя. — Это правильно, что он слинял. И плохо, что он еврей.

— Да уж чего хорошего! — взорвалась Даша, она зоологически боялась антисемитов.

— Да я не в этом смысле. В уголовном мире обычно считают, что еврей не может лопухнуться, потому что по своей природе он ростовщик.

— Это ты про Березовского, что‑ли?

— И про Березовского тоже. Евреи знают прикуп.

— Ну что ты плетешь!

— Это не я плету. Это жизнь плетет. Я просто хочу сказать, что от него не отстанут. Но ты ничего не бойся. Сейчас многие в бегах, их гораздо больше, чем ты думаешь.

Варя замолчала, внимательно рассматривая Дашу, потом выражение лица ее изменилась, мысли явно переключились на свое. Она подошла к окну, вгляделась в сумрак. За деревьями в свете фонаря можно было различить сизую, как тень, длинную как сигару, машину неведомой ихней марки.

— Это за мной.

Даша тоже вскочила с места, припала к стеклу.

— Как же… А если…Зачем ты дала адрес?

— Он и не знает, куда я поехала. Просто ему велено было ждать на этой улице.

— Богатый поклонник?

— Еще какой богатый… Потом расскажу. Ну, гудбай–покедова. Я позвоню.

6

Они стали встречаться раз в неделю, по средам, всегда в одно и то же время — в семь. Варвара не только не брезговала коммунальным тараканьим бытом, вонючими сквозняками, шелушащимися стенами и прочим, прочим… а чувствовала себя здесь вполне естественно, словно рыба в воде. Может быть, аквариум этот и не свеж, но у нее кислород в запасе, не задохнется.

Соседи к Вариному приходу никак не относились, словно не замечали ее. Невнимательно люди живут, каждый в своей беде копошится. Да и что можно разглядеть в коридоре, если там висит всего одна лампочка в сорок ватт. Варя со смехом говорила:

— А со мной в вашем коридоре опять поздоровались, как с тобой.

— А ты что?

— Что? Ответила.

Дашу вполне устраивало, что соседи слили их с Варей воедино. Только иногда приходилось давать объяснения. Сима горбатенькая поймала на кухне, всплеснула руками: "Какое на тебе вчера нарядное пальтишко‑то было! Нарисуй фасончик. Моим клиентам может понравиться." Наивная душа! Да разве твоим клиентам по карману кашемир, да еще сшитый в мастерских Лондона или Парижа. А Петр Петрович, пьющий сосед, однажды ухватил Дашу за пуговицу и повел длинный разговор, мол, вчера принял, а дозу не соблюл. "А потому в глазах двоилось. Иду по коридору, а ты из комнаты выходишь, но в двух лицах. Каково, а?"

Варя приходила, и они сразу начинали пить чай. Ну и разговаривать, конечно. Разговоры их были похожи на разбросанные в пространстве черновики, где главное написано наспех на обороте листа, а потом забыто намертво. В словах остался только отзвук сказанного. И отзвук этот казался Даше мучительным, потому что она понимала — все дело в формулировке. Варя хоть и не гений, но явно парадоксов друг и эгоистка с вывертом. Когда говорит — все вроде логично, а потом начнешь вспоминать — и кривишься, как от кислого. Точный смысл сказанного казался утерянным.

Уже во второй свой визит Варя принесла сумку со своей одеждой, конечно, ношеной, но чистой и очень нарядной.

— Примерь, будем тебя перелицовывать, — сказала она серьезно, как всегда абсолютно уверенная, что Даша не будет сопротивляться.

— Я не буду это покупать.

— Ты что — крези? О какой покупке может идти речь! Можешь считать это подарком. Мы же с тобой договорились. Все что мое — твое тоже.

— А то, что моё — твое? — с нескрываемым сарказмом спросила Даша.

— Это как знаешь. Хватит препираться. Надевай. Это, конечно, не экстракласс. Богатые люди так не одеваются. Это носят во внеслужебное время служащие солидных фирм.

— А чем богатых эта одежда не устраивает?

— Я неправильно выразилась. Богатые могут позволить себе даже обноски, у них свои причуды. Но для тех, кто понимает, это, — она взяла двумя пальцами темно–синюю, неведомой ткани, похожей на шелк, кофточку с перламутровыми пуговичками, — уже устарело.

— А что не устарело?

— Сейчас у богатых в моде минимализм. Никаких лишних деталей. То есть, просто и лаконично. Это касается и дизайна, и украшений и одежды. Фактура ткани — самая дорогая, если, скажем, шерсть — то двухслойный кашемир, если кожа — тончайшая лайка. Никаких кричащих цветов: белое и как оттенок черного — серое. Причем обыватель даже не поймет, что ты действительно хорошо одета. Одежда не должна привлекать к себе внимания.

— Это чтоб не обворовали?

Варя фыркнула, как мышь ка крупу:

— Кто сейчас об этом думает? Просто это одежда для людей своего, определенного круга. Сейчас в моде не выпячивать свое богатство.

— Такой у них, значит, у богатых, пароль. А ты в минимализме? — Даша посмотрела на Варины серьги, похожие на запасные детали некого прибора для медицинских или астрономических нужд.

— Дура ты, — заметила Варя беззлобно. — При минимализме никаких украшений не носят. А эта юбка тебе великовата. Впрочем, мне она тоже была великовата. Нужно по талии ушить.

— Ладно, я буду это носить. Но ты мне расскажи про своих родителей. Подробно.

— Дались тебе мои родители! Ну ладно, отец — Виктор Игоревич Соткин… Мать — Марина Петровна… Еще бабушка есть, помешанная, но добрая.

Кое что удалось выжать. На прощание Даша попросила:

— Слушай, узнай у своей мамы — где ты родилась?

— Как где? В Москве.

— Это по метрике. Я по метрике тоже в Москве родилась, а на самом деле совсем в другом месте.

— Я, кстати, тоже родилась в Ярославле. Во всяком случае, существует такая семейная легенда. В чем там дело было, не помню. То ли мать просто поехала в гости к своей тетке, а ее там и прихватило, то ли она сознательно поехала туда рожать, потому что у тетки в роддоме были связи, могли в случае нужды и наркоз применить. А почему это тебя интересует?

Даша подробно рассказала про приезд американской тетки. Варя слушала внимательно, но должного впечатления рассказ на нее не произвел.

— Просто Кира Львовна за что‑то не любила твою мать. А теперь все что угодно можно сочинить. Ну хорошо, тебя родили не в Москве. Но это вовсе не означает, что мы потерявшиеся близняшки.

В следующий свой приход Варя потащила Дашу в парикмахерскую, чтобы сделать точно такую же стрижку каре, а заодно и покраситься в орехово–рыжий цвет. Даша не ожидала, что ее так изменит новая прическа.

— Как я в эдаком виде в институт пойду? Меня же не узнают.

— Познакомишься заново. Человек должен время от времени менять свой имидж. Людям свойственно его недооценивать. Они думают, что они хозяева своей внешности, а на самом деле именно имидж формирует личность.

— Это для меня слишком сложно.

— Привыкнешь. А когда привыкнешь, поймешь.

Встречи их были столь наполнены, что Даша про себя стала их называть "семинарами". И странно, раз от разу поведение Вари менялось. Нордический стиль присутствовал в полной красе, как обязательная печать в конце документа, но текст разнился. И не потому, что Варя демонстрировала разные углы и повороты своей натуры. Создавалось впечатление, что в очередную среду приходит новый человек.

Может быть, настроение гостьи менялось с погодой? Осень была слишком поспешной. Листопад длился всего неделю. И это была вовсе "не прекрасная пора, очей очарованье", когда кружится в голубом воздухе золотой лист, а на душе покой и умиление, а нечто чавкающее, мокрое, с напряженно дрожащими ветвями и выгнутыми от ветра зонтами. Это "Тафт–три погоды" ликует от такого безобразия, а красивая молодая женщина может впасть в депрессию. А в ноябре как‑то сразу началась зима.

Даша не знала, какой след на Вариной судьбе прочертила роковая дата — 17 августа. Это уже потом все стали говорить — "кризис, кризис", и цифрой его обозначили, а вначале никто и не понял, что это такое. Если десять лет людям твердить, что они валятся в бездну, то слова про кризис они воспримут как очередное словоблудие. Да и что может осмыслить человек в момент падения?

Про свои рабочие дела Варя никогда не рассказывала, только иногда морщилась — ну их к черту, а про их совместную предпринимательскую деятельность и планы на будущее словно забыла, но продолжала "готовить подставу", торила дорожку в Дашину душу, а ей открывала свою. Но делала она это уже не по надобности, а по естественному желанию познакомиться поближе.

Однажды Варя устроила настоящий экзамен, стала спрашивать — какие у нее любимые писатели, художники? Она оказалась образованным человеком, и между делом с удовольствием сообщила Даше, что передвижников не переносит, к французам–живописцам относится так себе, любит Босха, боготворит Брейгеля… ну и итальянцев, конечно. Дашу увлек разговор, она обожала говорить про литературу. Но Варя не дала ей сесть на своего конька. При чем здесь Гоголь? Он устарел. И оставь в покое Лескова с Тургеневым! Сама Варя любила в литературе тех, кого следует любить современному человек. Из иностранных назвала Борхеса, Маркеса, Бальзака, Набокова и, как ни странно, Дефо.

— Ну уж он‑то не из этого списка. За что ты его любишь?

Ответ Вари удивил:

— В запасе у каждого человека должен быть необитаемый остров, на котором можно спрятаться от бурь житейских.

А потом Варя сообщила вещь удивительную. Все‑таки она очень странный человек — иметь такую информацию и не выплеснуть ее сразу, а затеять дурацкую игру в писателей. И только когда времени осталось под завязку, уходить пора, Варя удосужилась обнародовать свои новости. Даша прямо дар речи потеряла.

Оказывается, и это доказано наукой, генетический материал так устроен, что время от времени у природы должны появляться одинаковые результаты, то есть копии. Как‑то там компоненты между собой взаимодействуют… это Даша не очень поняла, процесс очень сложный! Раньше, когда людей на планете было мало, у природы не было возможности создавать копии, недоставало генетического материала. Но при нынешнем народонаселении у каждого жителя земного шара должно быть семь, или около того, двойников.

— Ну и как? Ты по–прежнему считаешь, что мы сестры?

— Мне так проще, — выдохнула Даша. — Мне страшно жить в мире, где кроме нас с тобой еще едят, спят и на работу ходят пять наших копий.

— Ладно. Имеешь право. Но если ты считаешь, что мы с тобой кровные близнецы, то почему не ищешь этому доказательство?

Опять двадцать пять. Даша только вздохнула. Варя отлично знает, что ответить на этот вопрос могут только родители. Она у отца ничего не может спросить, он вне досягаемости, а выяснять что‑либо у своих Варя оказывается. И еще смеет задавать подобные вопросы.

6

Даша спросила у соседа Полозова:

— Вот вы психолог, вы все знаете. Расскажите мне с точки зрения вашей науки, что такое близнецы?

Сосед очень оживился и с удовольствием принялся рассказывать. В психологии существует метод близнецов, с помощью которого можно выявить общие характеристики поведения, свойственные парным особям. Особенно ценны полученные данные в том случае, когда близнецы были разлучены и воспитывались порознь. Таким образом, путем тестирования в зрелом возрасте близнецов можно определить в процентах, что мотивирует их поступки — наследственность или внешняя среда.

На протяжении веков боролись две школы, два направления мысли. Одни утверждали, что все в человеке определяется его природой и наследственностью, другие отдавали предпочтение воспитанию, то есть влиянию среды. В частности, советская школа… Лысенко, скажем, утверждал, что если сосну воспитывать должным образом, то из нее вырастет ель. Но Лысенко здесь вовсе не оригинален. Это просто доведенные до абсурда идеи, которые исповедовали энциклопедисты. У них тогда разгорелся могучий спор между Гельвецием и Монтескье.

— А про близнецов? — нетерпеливо напомнила Даша.

— Приближаемся, — с энтузиазмом сказал Полозов, весь его вид говорил — ну дай поговорить! — Восемнадцатый век — это поездка на остров любви Цецеру, красные каблуки у дам, парики в полтора метра высотой, Буше с полногрудыми нимфами, жилистые сатиры, — глаза у Полозова поблескивали, — и книга Монтескье "О духе законов", в которой он рассматривает психологию и нравы разных стран. Монтескье утверждает, что характер человека определяется географией, как то, климатом, почвой, рельефом местности. Скажем, северные народы живут среди снега и скал, отсюда твердый характер, сильные тела, а южане характеризуются темпераментом, горячей кровью…. ну и так далее. А Гельвеций в своем трактате "Об уме", тоже человек круга энциклопедистов утверждал, что все в человеке зависит не от окружения, а от его способностей. Слово "близнецы" тогда не произносилось, но уже обозначились два полюса — среда (воспитание) и природа (генетика). Это, между прочим, в значительной мере способствовало французской революции, которая утверждала — все люди равны от рождения! Как часто отвлеченные идеи перерастают в политические, иногда весьма кровожадные.

— Борис Николаевич, вы что, собрались прочитать мне курс "введение в психологию"? Этому меня еще в школе учили.

— Сейчас я расскажу тебе, чему не учили. Терпение… Этот спор получил свое продолжение в Англии. У Дарвина был кузен — блестящий ученый Френсис Гальтон. Его умственный уровень, хотя его тогда никто не измерял, был очень высок. Он ввел понятие тестов, само слово было произнесено позднее его учеником. Гальтон был человеком неистощимым на выдумки и изобетения. Например, он обожал парады королевской гвардии. Эти парады любила вся Англия, естественно, собиралось очень много зрителей. И вот, для того чтобы увидеть через головы все подробности парада, Гальтон изобрел перископ. Такой небольшой, ручной приборчик. Это уже потом, много лет спустя, перископ взяли на вооружение подводных лодок. Гальтон просто сорил изобретениями, делал это походя. В молодости он путешествовал по Африке и открыл природное явление — антициклон. Потом он тридцать лет председательствовал в метеорологическом обществе Англии. Импозантный человек, три жены и четырнадцать детей. Всем он дал блестящее образование.

Разговор тек уже совсем по другому руслу, но Даша не перебивала, ей было интересно. Она любила в Полозове эту особенность — уходить от главного ствола в боковую ветку, и вот уже забыли, с чего начали, и боковая ветка сама становится стволом, могучим и благоухающим.

— Не желая отставать от своего гениального родственника, Гальтон решил заняться теорией наследственности. При этом он вспомнил не только Дарвина, но и всю родню, где было много умных, деятельных и талантливых людей. И первый вопрос, который он себе задал — а не наследуется ли талант? Задав себе такой вопрос, он немедленно предпринял экскурс в Большую Британскую энциклопедию на предмет выяснения, не производят ли талантливые люди талантливых потомков. Кстати, со временем он доказал, что талант передается, как правило, в третьем поколении, на детях природа отдыхает. Но исключений здесь тьма! Итак, он начал ворошить информацию, как сено. Труд титанический! Он выписывал имена, сравнивал талантливых людей, выяснял их родственные связи и подсчитывал проценты. В результате обнаружилось, что человек, обладающий талантливыми предками, имеет в пять раз больше возможностей быть талантливым, чем тот, чьи родственники в энциклопедии не упомянуты.

— Бред, — сказала Даша.

— Пойдем дальше. Гальтону нравилось листать энциклопедию. Он выписал всех знаменитых людей Англии XIX века, а также всех знаменитостей эпохи Перикла. Затем он поделил количество великих греков на число жителей Афин, то же самое проделал с англичанами, и обнаружил, что за две тысячи лет с копейками человечество поглупело в десять раз. Каково?

— И у этой теории есть последователи?

— А как же! — Полозов прямо‑таки ликовал. — Далее Гальтон начнет сравнивать с англичанами немцев, французов и выведет коэффициент интеллекта. Естественно, у него получилось, что англичане талантливее. Но не будем забывать, что полем сражения служила Британская энциклопедия, а она своих современников лучше знает и больше ценит. На другие национальности Гальтон не разбрасывался — до Китая недосвистать, Россия вообще за гранью смысла. Но древние греки выдержали все сравнения. И надо учесть, что за две тысячи лет человечество могло растерять имена, но никак не приобрести. Представим также, какое количество англичан попадет через две тысячи лет в энциклопедию. Это еще вопрос, что их будет много.

Гальтон решил экспериментировать. Для эксперимента надо было создать разработки для оценки умственных способностей человека. Он создал пятьдесят методик. Это то, что мы называем тестами. Они были очень разнообразны. Скажем, с помощью специальной аппаратуры выясняли, какую частоту звука улавливает испытуемый, какая у него световая чувствительность и так далее.

Собрать материал Гальтону помогла всемирная выставка. Рядом с павильонами он на собственные деньги открыл антропологическую лабораторию, где любой за три пенса мог узнать о себе всё — рост, вес, силу удара. При этом всем испытуемым задавалось пять вопросов на интеллект. Кстати, именно Гальтон изобрел нужнейшую вещь — прибор для измерения роста. Да, да, тот самый, где планкой по башке…

Через лабораторию прошло десять тясяч человек. Другой бы с ума спрыгнул от обилия материала — как его обработать? А Гальтон просто создал новую науку — математическую статистику!

А вопрос все тот же: какой процент возможностей человека наследуется, а какой приобретается? И тут он вспомнил, что природа создала близнецов. Через центральное адресное бюро, он находит всех близнецов Англии и высылает им вопросники. Особенно интересовали его сорок пар близнецов, разлученных в раннем детстве. То есть они встретились через жизнь. Ну и что же? Обнаружилось, что однояйцовые близнецы дают по тестам девяносто пять процентов совпадений.

— Господи, да я это и без вашего Гальтона знаю. Это все знают. Стоило придумывать науку.

— Тебе неинтересно то, что я рассказываю?

— Интересно. Но хотелось бы подробнее про близнецов.

— Получай подробнее. Что такое близнецы для науки? Не более, чем исследовательский материал.

— Как крысы?

— Все божьи создания. Важно другое. Гальтон убедился, что способности наследуются, подобно цвету глаз. Гальтон создает науку евгенику, науку об улучшении рода человеческого. "Ев" — "благо", "генос" — "род".

Почему так талантливы были древние греки? Условия жизни — суровые, горы, неприступные скалы, море. Горы отгораживали их от всего мира. Древние греки ни с кем не смешивались, их можно назвать чистой расой. Для выживания в суровом климате эта раса должна была обладать изобретательностью, предприимчивостью, смелостью, знать мореплавание… Вернемся в современную Гальтону Англию? Военный или чиновник уезжает в Индию на двадцать лет, там женится, появляются дети. От отца они наследуют логические способности, от матери — возможность выживать в жарком климате и не бояться укуса змей. Этот ребенок будет меньше защищен от укуса змей, чем индийский мальчик, но с другой стороны волевые качества у него будут меньше развиты, чем у жителей Альбиона. Когда смешивается все большее количество генетического материала, неминуемо наступает царство посредственности. Ну что ты на меня глаза таращишь? Это наука. С точки зрения выживаемости смешанные особи лучше приспособлены к среде, к любой среде, но вероятность того, что ребенок от разных рас откроет закон относительности очень мала.

"Стоп, это уже нацизм, — сказала себе Даша, — уйти или дальше слушать?" Но от Полозова, если он хотел ответить на вопрос, не так‑то просто были отвязаться.

— Смешивание — это размывание качеств людей. Смешиванию рас очень способствуют войны, поэтому империя через двести–триста лет гибнет.

— И каков же практический вывод?

Полозов не заставил себя ждать, ответ, видимо, у него был давно готов:

— Правительствам надо задуматься. Необходимо, пока не поздно, прекращать перемешивать этнос.

— Больше у нашего правительства дел нет.

— Это — важнейшее. Это — будущее страны. Государство должно следить, чтобы в брак вступали близкие в расовом отношении, а также близкие по интеллекту люди. Жениха и невесту надо тестировать на близкие интеллектуальные задатки. Надо создать специальные конторы, и чиновники на должности… ну, вы понимаете. Только тогда мы сможем сделать попытку вернуться к уровню античности.

— Это фашизм.

— Ну, в каком‑то смысле Гитлер отталкивался от идей Гальтона. Они, действительно пытались вывести чистую породу людей, но интересовал их не интеллект, а нечто другое… Они молились не грекам, а римлянам.

— А я‑то вас держала за порядочного человека, — продолжала Даша, — а вы исповедуете черт знает что… И еще прикрываетесь красивым словом "интеллект".

Полозов даже руками всплеснул от негодования и стал вдруг похож на обиженного ребенка.

— Да не фашист я, не фашист. У меня у самого в крови намешано — страшно сказать. Дворняжка я. Татарин в каждом русском сидит, а у меня одна бабка вообще цыганка. Но красивая теория, согласитесь!

— Красивая… Но вот если человек от природы дрянь — это наследственность или среда?

— Среда! Еще раз говорю. Человек суть природой созданный компьютер, а все остальное — программы, заложенные обществом!

— А дурак — это генетически?

— Абсолютно. Ум — инстинкт выживания рода. Ум — это определенная характеристика вашего быстродействия по объему переработки информации. Но информацию дает общество.

— Значит, близнецы могут быть разными? Один — добрый, другой — злой. Одна — чистюля, а другая — неряха. Один — порядочный, другой — негодяй. Список можно продолжать…

— Все зависит от того, в какой среде этот близнец живет.

— Зануда — это генетический тип? А трусость?

— Труса описал Феофраст. "А трус — это такой человек…"

— При чем здесь Феофраст. Я по нему курсовую писала. А слабый характер — это генетика?

Наверное, Полозову уже надоел этот разговор. Во всяком случае, он не ожидал такого напора от Даши.

— Пожалуй, слабый характер — это генетика.

— Долго отвечаете. Если на четко поставленный вопрос в ответ слышите: "Э… ме…", а потом фразу с тремя сложно подчиненными предложениями, то, значит, в науке с этим вопросом ясности нет.

— Но ведь хорошо поговорили! — радостно воскликнул Полозов. — Главное — хорошо поговорить! Пошли к нам чай пить. Машка плюшек с маком напекла.

7

Марина Петровна смотрела по телевизору прямую трансляцию Думы. Обсуждали бюджет. Господи, да слышат ли они друг друга? В переводе с латыни "депутат" — это "уполномоченный". Мы, народ, их уполномочили. Понятно, что они только люди. Но из стада можно было бы выбрать более породистых. И с ума сойти… этот бывший клоун, который совсем недавно веселил студентов на площадях тем, что он говорит на всех языках мира: шидер, миндер, апатиндер — кто проверит, что это не язык древних племен с озера Чад или затерянных в джунглях народов Амазонки — так вот этот шут гороховый сейчас в Думе более всех понятен и по делу. Зюганов — что? Спроси у него невинную вещь, например, какой он предпочитает кофе — растворимый или арабику в зернах? Он тут же нахмурится, выражение личика примет устрашающее и начнет: "Сейчас, когда собственность страны разворована, когда наши дети умирают от туберкулеза, когда население России сократилось на сколько‑то там процентов, когда учитель Ульяновска, который перенес афганскую войну, а в наше жесточайшее время умер от голодовки… "Все верно, но кофе‑то вы утром то пили?" - "При преступном режиме Ельцина, Черномырдина, Гайдара и Кириеенко… кофе пьют одни негодяи". Вот и весь ответ.

Чему выучились наши уполномоченные за десять лет, так это надлежащим образом одеваться. Носить, правда, не всегда. Скажем, спикер. Пиджак почти черный, рубашка, конечно, белая, галстук тоже приличный, но все какое‑то мятое и сидит плохо. При этом видно, что жена, а может домработница, все ему с утра отутюжила с любовью, но он из тех, кто быстро умеет привести одежду в негодный вид.

Жириновский глаголет, что нельзя ущемлять детей и армию. Всех остальных можно. Юристов сын отличается от всех не только речами, но и костюмом. Пиджачок на нем ярко–синий, рубашечка в тон — голубая, и галстук яркий, как павлиний хвост, с голубыми глазами на синем фоне. Зал слушает Жириновского как очередную трескотню, а ведь, смешно сказать, он иногда дело говорит. "Надо повернуть социалку… Мы даем деньги инвалиду, а он кормит семью. А надо, чтобы молодые работали". Что он так горячится? У нас именно молодые и работают. А старье после сорока на свалке истории. "Пенсию следует давать первым в тех губерниях, кто лучше собирает налоги. У нас дурная демократия… А в тюрьмах сидит половина невинных…"

— Вить, — позвала Марина мужа. — Иди сюда. Посмотрим заседание Думы.

— Я их всех ненавижу, — раздалось из кабинета.

— Других писателей у нас нет… — вздохнула Марина и пошла на кухню, приготовить себе кофе. Это Зюганов не может себе позволить кофейку попить, а она не большевичка, она позволяет.

Шохин… неправдоподобный человек с разными глазами и унылым носом. Мало того, что некрасивый до безобразия, так еще зануда, но при этом обаятельный, и как‑то думаешь, что помани он пальцем, за ним любая пойдет. Потому что умен и не злобен. Что‑то он там говорит? Грассирует, как всегда, ни на кого не обижается, никому не грозит. А… вот он о чем… "Не сеять политическую склоку… потому что решение по бюджету, это решение политическое и не более того". Понятно, денег нет, и неоткуда им взяться.

После 17 августа пресса в один голос толковала, что это настоящая беда и что кризис отбросил страну на пять лет назад. Видели и толпы людей у банков, слышали и стенания особ известных и уважаемых: мол, сколько они потеряли. Но как всегда — виртуальная реальность и подлинная выглядели совершенно различно. В семье Соткиных, и в среде им дружественной, по поводу кризиса не горевали. В магазине быстро образовались очереди. По первости хватали вещи первой необходимости: крупу, макароны, чай, подсолнечное масло, консервы и соль. За последние годы люди отвыкли от очередей и, кажется, должны были злобствовать, стоя в этих длинных человечьих "хвостах". Ничего подобного! Как сказал Явлинский в одном из своих ранних выступлений, после того, как в отставку подал — "навык не утрачен". В очередях царило полное благодушие. Во–первых, привычно, очереди всегда духовно воспитывают, во- вторых, все стоящие были твердо убеждены, что это у НИХ кризис, а у НАС, поскольку мы и так бедны, никакого кризиса нет. Иные, причем вполне разумные люди, только уж совсем обездоленные, скажем, из среды библиотекарей и искусствоведов, говорили — и хорошо, что кризис, потому что дальше так жить нельзя. Потому что — обворовали, унизили, оплевали…

У тех, кто покупал в очередях вещи первой необходимости, деньги скоро кончились. Те, кто немного побогаче, стали шуровать в мебельных и ювелирных магазинах. Доллар растет, завтра все будет стоить в три раза дороже. Если есть рубли, трать на что угодно. Разумнее всего было купить доллары, но их‑то как раз в это смутное время нигде не продавали. Соткины давно собирались купить новую тахту. Но привычная инерция заставила отложить покупку на день, на два, на неделю… А ведь друзья говорили: "Спешите в "Досуг", там полно диванов по старым ценам." Когда Марина наконец вытащила мужа за покупкой, магазин был пуст. Огромный, как ангар, и в нем ничего, что можно было бы купить. Уборщица подметала пол, смачивая веник в новеньком помойном ведре.

— А когда еще завоз будет? — спросила Марина.

— Какой же теперь завоз, если мы уже подмели, — отозвалась умная женщина, а потом сжалилась, выдавила из себя объяснения: — Теперь надо ждать, когда на мебеля новую цену поставят. А сейчас они пересчитывают.

Ну и черт с вами, подумаешь, убыток! Позднее Марина поняла, что и их семья пострадала от кризиса. Варя… Уже поползли по городу темные слухи, что всех банковских ждет, в лучшем случае, понижение зарплаты, а в худшем — отставка от должности. Но тогда она об этом не думалаь, да и осознай она эту заведомую потерю, вряд ли огорчилась бы. Марина была искренне уверена, что если бы дочь столкнули с ее банковского высока, то это бы ей пошло только на пользу.

Явлинский выступает. Разумен, корректен. Рубашка белая, галстук бордовый, пиджак синий. Как они все любят синий — цвет богатых и представительных! " От имени фракции "Яблоко"…" Явлинский против бюджета, он всегда против всего. Говорят, что у него и жена, и дети живут в Лондоне. И зачем ему наше кровное, если все, чем он в жизни дорожит, упрятано им за кордон? Интеллигенция на нем помешана. Главная мысль "Яблока" — Россия объявила дефолт правительству.

Мало кого в Думе Марина ненавидела так, как Явлинского. Зюганов и вся его камарилья злили меньше, чем этот корректный, интеллигентный, разумный. Что взять с тех? На них злиться так же неразумно, как на стихию. У Ампилова разума не больше, чем у града или шквального ветра. А Явлинский свой. И этот свой — всегда обижен, не улыбчив, чванлив, неразумен, капризен. И когда друзья Марины начинали защищать Явлинского, она говорила в запальчивости: "Я никогда ему не прощу, что по его милости мой голос отдали коммунистам". История давняя. Гайдар перед выборами в Думу предлагал Явлинскому объединиться. Последний, естественно, встал в позу. Ему, с его правдолюбием, не нравилось, как Гайдар пишет прописную "Б" или "П", как он выделяет абзацы, еще было расхождение в отношении к летнему отпуску и оценке месяца января. Марина верила Гайдару, за него она и голосовала. Заставь ее кто‑нибудь объяснить с помощью экономических выкладок, почему она ему верит, этому "Всаднику, скачущему впереди", не смогла бы. Во–первых, у него лицо умного человека, во–вторых, он хороший экономист, а главное, у него в женах дочка Стругацкого, а значит, своя. Про Примакова, нового главу правительства, сейчас говорят, что его любимый писатель Ля Карре. Марина тоже любила Ля Карре и уже поэтому считала, что Примакову можно доверять.

А кого любит Явлинский? Себя и здравый смысл. И всегда в отказе. Мол, если вы мне создадите условия, чтоб никто не мешал реформы ладить, и чтоб народ подчинялся безоговорочно, и чтоб не крали, не убивали, а жили разумно, то тогда я для вас счастье и зажгу. Ему бы инкубатором править, там все стерильное, а человеки — они со страстями, они спорщики, они и разума и глупости слуги. Он с этим "Яблоком" эдакая Ева, которой змей искуситель в нужное время в нужном месте и вручил запретный плод. Ладно, пусть живет.

Аграрии… Ах, Евгений Максимович, ох, Евгений Максимович, так и ластится перед Примаковым, а потом пошло–поехало: бездарные реформы, которые принимали бездарные политики… Неужели товарищ Харитонов всерьез считает, что он умнее Гайдара? Пиджак у Харитонова синий, галстук сине–белый в голубизну. Они согласны поддержать бюджет.

Слово взял спикер. Лицо довольное, и вид уже совсем не мятый. Понятно, жена за ним с утюгом не бегает, в перерыве костюм заново погладить не могла, значит, общий вид человека зависит от выражения лица и от фокусов операторов с телевидения.

А у Евгения Максимовича пиджак синий, почти черный, словом, цвет весьма достойный, рубашка чуть в голубизну, а галстук бирюзовый, или бордовый? Но галстука этого переливчатого почти не видно, весь в пиджак упрятан. Глаза умные, подбородок маленький.

Рыжков–старый, тот, который плакал. Пиджак синий, но с химическим оттенком, галстук бордовый мелкого рисунка. Седина на прямой пробор, очень, как всегда, приличен. "Мы из года в год катимся вниз…" Как‑то не по–русски сказано. " Россия — казино, воровская машина, где за бесценок покупают краденое… Россияне прожили 1998 год в безумном мире, где брат грабил брата, а ложь и обман стали нормой поведения". Ну что же, все правильно, но не вам бы, коммунистам, такие слова говорить.

За что Марина любила Ла Карре? В каждом своем романе он неустанно ругает Советский Союз, но при этом всегда получается, что у них там, в их свободном мире, дерьма тоже по самую маковку. А коммунисты в Думе даже не стараются быть справедливыми. Борис Годунов, вишь, страну к Смуте привел! Не Борис, батеньки мои, а Иван Грозный вкупе с вашим Иосифом Страшным–Сталиным. Вы вначале посовестились бы, прежде чем демократов ругать. Да, они воры, про социалку не думают, а думают только про собственный карман. Но у них и задача была другая. У них задача была разрушить. Большевистский строй выглядел столь гранитно и монументально, что вначале вообще не верилось, что это кому‑нибудь под силу. Внешне разрушили, а на деле создали капиталистический большевизм. И Ельцин всему этому гарант. Ну и что? Гайдар что ли это безобразие создавал?

Морозов от независимых… пиджак синий, рубашка белая, галстук зеленый с геометрическим рисунком. И как‑то очень заметны на лице очки. "Мы на краю пропасти…" Мол, это был ораторский штамп, а сейчас он стал реальностью. Ну и что? Подумаешь, удивил. На краю пропасти и будем жить. Вспашем этот край, картошкой засеем, малину разведем. Это очень привычно — жить на краю пропасти. Тем более, что это только слова. Как будто в самой пропасти жить нельзя? Там, небось, тоже картошка кой–какая родится. Мало? А мы не прихотливы.

Примаков взял слово, поблагодарил всех депутатов за понимание ситуации и заботе о стране. Хитрован он, конечно, и дипломат, но это и хорошо. Приняли бюджет, приняли! И уже картинку съезда сменили, а звук не успели выключить, и примаковское "спасибо" раздалось, казалось, из окна, от мерцающих звезд, а не с экрана телевизора. Бюджет, конечно, будет потом трещать по швам, а Явлинский (весь в белом!) будет строго говорить — я предупреждал, мы были против этого бюджета. "Яблоко" думает, что народ их за эту высокую принципиальность будет любить. Как бы не так! У нас народ любит хитрых и незлых, а вовсе не умных и справедливых. Да и что такое справедливость? Господи, решай по уму своему, но не по справедливости, потому что при ней слабому и грешному не жить.

В комнату неслышно вошла Варя, встала за спиной.

— Мам, я хочу тебя спросить. Где я родилась?

Марина повернулась к дочери всем корпусом.

— Как где? В Ярославле.

— И в свидетельстве о рождении дата указана точно? Иногда бывают путаницы.

— А почему ты меня об этом спрашиваешь?

— Ну, положим, из праздного любопытства. — Варя не хотела злить мать, а потому просто пожала плечами, но Марина увидела в позе дочери надменность, а в глазах нахальную, словно бы угрожающую, ухмылку.

— Нет, вы посмотрите на нее! Тебя днями и ночами не бывает дома, я не знаю, чем ты живешь, кто твои друзья, не знаю, какие у тебя планы на будущее, я не понимаю твоей морали… а ты являешься в неурочный час и задаешь праздные вопросы. Почему ты не на работе?

— Может быть, ты еще хочешь, чтобы тебе мои сны показывали? — со злостью сказала Варя.

Ночью Марина извертелась. Политика правительства казалась совершенно непонятной. И очень жалко было Примакова. Потом она вспомнила про дочь. Они не понимают друг друга, а это может привести к самым тяжелым последствиям. Заболело сердце, и она опять стала думать про Примакова, а с него переключилась на роман Ля Карре, который лежал рядом на тумбочке. Замечательно, что девочки из журнала достали ей эту книгу. Кто‑кто, а уж Ла Карре ее бы понял. Все говорят, что он ненавидит Россию, которая, де, его главный враг. Да наплевать ему на Россию. Он ненавидит милитаризм, несправедливость, власть сильного над слабым. А по–настоящему, нутром, подкоркой Ла Карре ненавидит Штаты, пресловутых "кузенов". И не каждого американца конкретно, а символ сытого, богатого, снисходительного родственника, у которого старая, добрая Англия стала приживалкой. Ах, как она это понимала! Мы были великой державой, Англия была великой державой, а купцы из Штатов нас под себя и подмяли. После разрушения берлинской стены нас лучше всего немцы понимали, и мы, и они пережили великую войну и великие разрушения. А теперь нас должны англичане понимать.

Опять защемило сердце, и уже на грани яви и сна скользким угрем мелькнула мысль: не помереть бы во сне, а то так и не дочитаю " Шпиона, который вернулся с холода".

8

Даша привязалась к Варе. Да и как было не привязаться, если та опекала, одевала, носила в дом еду. И если на первых порах их отношения были встроены в непонятную, почти мистическую программу: совместный бизнес или в какой‑то другой вид деятельности, главное — схватить судьбу за хвост, то сейчас, когда план этот сам по себе истаял, альтруистическая сторона отношений была и вовсе Даше непонятна. Но из песни слов не выкинешь.

В начале декабря Варя вдруг попросила разрешения переночевать. Именно попросила, хотя еще месяц назад ей бы и в голову не пришло воспользоваться вежливой, вопрошающей интонацией. Она просто поставила бы Дашу перед фактом, мол, сегодня я лягу вот здесь, доставай подушки. А тут вдруг снизошла до объяснений.

— Дома нехорошо. Отец болен. Атмосфера непереносимая.

— Что с ним? — встревожилась Даша. — Что‑нибудь серьезное?

— Оклемается. Дело здесь не в болезни, а в мифе, который на этой хвори выстроили. Эта главная особенность моих родственников — сочинять мифы и верить им безоговорочно.

Даша сочла за благо смолчать. Варя всегда начинала злиться, когда говорила про родителей. То ли они ее любовью обделили, то ли она их. В принципе и не важно, кто именно. Осадок всегда один — обида.

Они лежали вдвоем на продавленной софе и смотрели в незашторенное окно. В свете фонаря бесились снежинки, глухо тикали старухины часы, за стеной надсадно кашлял сосед. Интеллигентный человек, а курит, как сапожник. Склеенные никотином легкие никак не могли освободиться от мокроты, и Даше было ужасно стыдно, что не в ее воле создать для гостьи приемлемые условия для сна. Но Варя и не думала засыпать.

— Знаешь, я их с детства боюсь.

— Кого? — не поняла Даша.

— Кого–кого!… Маму и папу. С ними нельзя разговаривать о том, что тебя действительно волнует. Только и слышишь: у папы гипертоническая болезнь, его нельзя травмировать. А любой откровенный разговор — это травма. Иногда, конечно, сорвешься… Мне надо устроить свою жизнь, — добавила она строго.

— Ты про замужество?

— Я про того, кто меня будет содержать. Сколько бы я ни зарабатывала, самой мне собственные запросы никак не удовлетворить.

— Наговариваешь на себя. Ну зачем ты так?

— Как?

— Как куртизанка.

— А я и есть куртизанка, — Варя нащупала на стуле сигареты, закурила, шумно выпуская дым, потом устроилась поудобнее.

Оказывается, у нее есть жених. Зовут Антон. Впрочем, женихом он сам себя называл, Варя на этот счет другого мнения. А Марина (это она о матери), говорит, что они "дружат". Именно что — дружат. Антон в постели никакой. А форсу! Клянется в любви на шекспировский манер. Обожает говорить страстные речи. Подлавливает ее на улице, дарит розы и все говорит, говорит. Полное ничтожество. Не яппи.

— Кто‑кто?

— Яппи — это современные молодые, деловые люди на западе. И не забивай себе голову. Тебе этого не надо.

— Зачем тебе яппи, если ты в России живешь?

— На России свет клином не сошелся. У нас тоже есть яппи. Просто они иначе выглядят. Не так, как Антон. А он ничтожество. Квартиру ему отец купил, мама одела, тетя научила книжки читать.

— А кто он по специальности?

— Был какой‑то там инженер. Теперь холодильниками торгует. А может моечными средствами. Не важно.

— Ты не хочешь связывать с ним судьбу, потому что не любишь его?

— Слушай, дай пепельницу, — Варя с яростью затушила окурок. — Да не знаю я! Люблю — не люблю… Если любовь когда‑нибудь явится, я буду бороться с ней как с болезнью. Любовь отнимает у человека силы.

От столь неожиданного заявления Даша только охнула и села в постели, пытаясь рассмотреть в темноте Варино лицо, а потом спросила первое, что пришло в голову.

— А зачем тебе силы? Для счастья?

— На свете щастья нет, — отозвалась Варя, прошипев буквой "Щ." — А силы мне нужны, чтобы жить. Это я давно поняла. Натура у меня такая, что выжить я могу только сильной. А если вдруг стану слабой, то просто исчезну, растворюсь во вселенной. А Антончик мой все норовит меня заарканить, чтобы потом ноги вытирать. Будет о меня вытирать ноги и конючить: " Ты меня любишь?.. Нет, ты точно скажи." Он совсем не такой, каким хочет казаться. Он романтик. Он никогда не разбогатеет, но будет обещать, обещать, и при этом верить, что его обещания сбудутся. Он пустое место, и его романтика мне поперек горла. Вот ему, — изящная рука сложилась в фигу, полированный ноготь блеснул, как кинжал.

— А мне нужна именно романтика, — Даша не за себя заступалась, а за неведомого Антона, жалко вдруг стало этого дуралея с розами.

— Помоги Бог… Есть, конечно, в мире определенный процент мужчин, для которых одежды Ромео впору. Но я таких не встречала. Мой батюшка, например. Он меня с собой в туристические походы брал. Присмотрит смазливенькую, и в кусты. И уж не мальчик был.

— Ты что, подсматривала за ним?

— Специально не подсматривала, но когда само в глаза лезет… Ночь, палатки. Проснешься, а отца нет рядом. Пойдешь его искать. Словом, он обманывал мать по–черному. Поэтому я не переношу, когда он мне читает морали. И заметь, бабники в семье самые отчаянные моралисты. У него даже имеется теория на этот счет, правда, он не сам ее придумал. У мужчин, видишь ли, есть ген неверности. Ген этот очень стойкий, цивилизация и мораль на него не оказывают никакого влияния. Это инстинктивное желание покрыть как можно больше женщин. Ну, чтоб вывести потомство. Инстинкт этот идет еще о обезьян или от первобытного пещерного человека. Я вообще‑то не верю, что люди произошли от обезьян. Желание раскидывать семя по свету у мужчин скорее от одуванчиков. Природа, вся природа — цветы, растения, стрекозы, минералы, люди — создана по одной формуле. Был создатель, был. Это видно невооруженным глазом.

— Как странно ты говоришь! Что же получается — любви вообще нет?

— У тебя будет. Поэтому хочу предостеречь. То, что у тебя связано с высшим напряжением сил, со слезами, томлением, мучительными и сладкими воспоминаниями — как он мне руку вот сюда положил, как в висок дунул, чтоб прядь волос распушить и так далее, словом, весь этот пасторальный бред, для мужиков что пописать. Правда, если он эстет, он захочет, чтоб унитаз был золотой, а плитка на стенах импортная и самого высокого качества. Справил нужду, отвернулся к стене носом и захрапел.

— Я не могу этого слушать, не могу!

— Просто у тебя опыта маловато. А у меня было. И сейчас надо решить, кому отдать пальму первенства — Жорику или Митричу.

Даша рассмеялась.

— Что это за кликухи такие?

— Это я их так зову. Но вообще‑то они вполне респектабельные люди. Жорик на нефти деньги сделал. Когда‑то в юности сидел. Говорит, что по диссидентским делам. А я думаю — проворовался.

— А второй? Этот… Митрич?

— Этот эстет. Этот своими руками карьеру сделал. Начал с того, что матрешками на Арбате торговал. Знаешь, Ельцин в Горбачеве, в Горбачеве Брежнев… Потом банк. Деньжат он за бугром накопил выше крыши. А теперь при кризисе, когда банк вот- вот прикроют, не будет же он свои кровные деньги вкладчикам раздавать. Поэтому надо собирать монатки. Ты бы кого выбрала?

— А Жорик — какой он внешне? — нерешительно спросила Даша.

— Как паровоз, плотненький такой, очень любит рубашки с короткими рукавами. Руки у него красивые. Их даже где‑то лепили. Представляешь — отдельно руки. Он со скульпторами знался. И главное украшение — не только рук, но и всей личности — часы. Он просто помешан на дорогих часах.

— А лицо?

Варя задумалась на мгновение.

— Умное. Впрочем, все мои мужики на одно лицо. Даже у Антона лицо умное, но нервное. Иногда доорется до тика. Он очень этого тика стесняется. Его в детстве коза боднула. И теперь вот здесь, у губы, шрам. Обычно шрама не видно, но когда он бесится, шрам краснеет. У него большой палец с таким характерным утолщением, и ноготь положен не вдоль, а попрек. Я его руки ненавижу!

— При чем здесь руки, — в сердцах воскликнула Даша. — У моего бывшего руки как руки, а лицо, как у дурака.

Она ожидала, что Варя скажет — вот и правильно, что бывшего, такого давно пора бросить, но та промолчала. И молчала так долго, что Даша подумала было — спит, но Варя вдруг открыла глаза и спросила бодрым, деловым тоном.

— Вот ты говоришь, что мы сестры. И не ищешь никаких доказательств. Почему?

— А где же я могу их найти?

— Во–первых, надо узнать, что это за место… Ну то, откуда твоя матушка посылала телеграмму. Ты, помнится, говорила, что у твоего Клима Фридмана все старые письма в сохранности.

— Здесь очень много "но". Совершенно неизвестно, сохранилась ли эта телеграмма. Потом, отец мог забрать все письма с собой.

— В бега не берут старые письма.

— Положим. Если отец не забрал их с собой, то они лежат в нашей старой квартире, а там живет чужой человек.

— Ну и хрен с ним, с чужим человеком. Пошла и взяла.

— Отец не велел мне высовываться из окопа.

— Один раз можно, — Варя засмеялась. — За один раз снайпер не поймает. Хочешь, я пойду. Я не боюсь.

— Ну что ты! Совсем чужой для тебя дом. Я тоже не боюсь. Чего мне бояться? Да и потом, я этого Петелькина… нет, Петлицу, племянника Лидии Кондратьевны, и не видела никогда. Ну а дальше что? Положим, я найду старую телеграмму.

— А дальше придумаем, что делать. Главное занести ногу, чтоб сделать первый шаг. А уж потом найдем место, где ее поставить.

Даша вдруг поняла, что сосед давно уже не кашляет, угомонился, и ветер за окном приутих, снежинки так и липли к стеклу. И вообще трудно было понять, Варя ли ей сказала про занесенную ногу или внутренний голос, вводя в сон, нашептывал в ухо свои размышления по поводу будущего.

9

Банкир и бизнесмен Шурик Петлица оказался долговязым молодым человеком со светлыми рассыпающимися волосами, близорукими глазами и с таким значительным носом, что невольно вспоминался Киплинговский любопытный слоненок той поры, когда он еще не побывал в пасти у крокодила. А в общем, приятный и улыбчивый юноша.

— Здрасте, — сказал он Даше, не приглашая ее войти.

— Я — Даша Измайлова, — торопливо пояснила она. — Я живу в этой квартире. Вернее, не живу, а прописана здесь. Мне нужно забрать кой–какие вещи. Извините меня, пожалуйста. Отец не договаривался, что я могу зайти, но возникли непредвиденные… словом, крайняя необходимость.

— Да? Вот как? Непредвиденности, говорите… — выпалил он скороговоркой, впуская гостью в квартиру, потом выглянул на лестничную клетку, пытливо всмотрелся в полумрак, словно Даша была шпионом и могла привести "хвост", и только после этого осторожно прикрыл бронированную дверь. Ключ в замке хрустнул, словно больной сустав. "Как в бункере, — подумала девушка, — наверно немалые деньги заплатил за эдакое заграждение".

Она стояла в знакомой с детства прихожей и боялась осмотреться. Запах чужого жилья забивал нос, глаза и уши, словно вода в реке, когда ныряешь на глубину. Ее квартира занята новым вражьим миром, но Шурик Петлица в этом не виноват. Он только солдат в хищной армии предпринимателей.

— А как я могу быть уверенным, что вы именно Даша Измайлова? Простите, мы ведь не знакомы. А сейчас такое время, знаете…

— Знаю. Я документы могу показать. Вот.

Он долго и внимательно изучал ее паспорт, фотографию сверил, хотел посмотреть прописку, но Даша ловко выдернула документ из любопытных рук. Неприятный тип. Она бы не удивилась, если Петлица, словно таможенник, решил заглянуть ей в сумку на предмет — не принесла ли она с собой взрывное устройство.

— Все точно. Пожалуйста, проходите. Что вам нужно взять?

— Мне в мамину комнату.

Какая это мука, идти по собственному дому, как по чужом! Кажется, обычное дело, сдали квартиру и сдали, так жило пол–Москвы, масса людей сдали квартиры и переехали на дачи, если таковые имелись в наличии. Иногда сдавали большую квартиру, а сами жили в снятой, маленькой. Тяжело, да, но от этого пока никто не околел, не приобрел заразной сыпи или чумы. И потом, квартиросъемщик квартиросъемщику рознь.

Петлица ходил по пятам, шаг в шаг, не желая выпускать Дашу из поля зрения ни на одну секунду. Она осмотрелась. Много было в доме чужих вещей — оккупантов, много. Шторы поменяли… кресло новое, приземистый журнальный столик на пузатых ножках. Посуду из застекленного буфета Петлица куда‑то спрятал, а вместо старой поставил свою, позолоченную.

Даша прошла в родительскую спальню. Письменный стол, благодарение судьбе, стоял на месте и был заперт. Она сунула руку в открытую полку, где обычно под старыми "Известиями" лежал ключ. Давняя отцовская привычка — оставлять газеты, в которых содержалась значительная для страны информация, скажем, о том, как Хрущева сняли, как космонавты взлетали, как Брежнев умер. Этот старый хлам чрезвычайно раздражал мать. "Твои покойники и знаки истории — прибежище пыли", — говорила она. В перестройку отец вообще голову потерял и в 87 или в 89 году сохранил всю подписку "Известий", теперь пласт истории — "эпоха правды и несбывшихся надежд", лежит где‑то на антресолях, обвязанный шпагатом.

Дашина рука шарила по полке и ничего не находила. Петлица молча дышал в затылок. Потом смилостивился.

— Вы что, ключ ищите? Вот он, пожалуйста. Я взял на себя смелость переложить его в буфет. Для лучшей сохранности.

— А от кого его сохранять‑то? — против воли в голосе Даши прозвучало раздражение.

— Ко мне ходит женщина убираться. Мало ли…

Очень не хотелось рыться в отцовских ящиках под присмотром банкира и бизнесмена, но Даша понимала, от Петлицы не отвязаться. Ну и черт с ним, наверняка он уже обследовал содержимое ящиков самым прилежным образом. Мало ли… Боится молодой человек. Может хозяин квартиры поставил ему мину очень замедленного действия, такую, чтоб через год сработала.

Отец постарался навести в ящиках стола кой–какой порядок, но выбросить ненужный мусор рука не поднялась: старые счета за квартиру и телефон, пропуска, по которым уже никуда не пропускали, рабочие геологические тетради десятилетней давности. Сюда же он положил фотографии и главный семейный альбом, посвященный маме. А вот и письма, обвязанные, как и газеты, бечевкой. Даше хотелось сразу поискать в этой плотной пачке телеграмму, но бдительные близорукие очи Петлицы отвратили ее от этой затеи.

Она сунула письма в полиэтиленовый пакет, туда же пошли альбом и пакеты с фотографиями, их ни в коем случае нельзя оставлять в этом доме. Даше хотелось забрать отсюда и отцовские газеты, и старые записные книжки, но всего не унесешь, это только черепаха носит свой дом на спине.

— Все. Я могу идти.

— Рад был помочь.

И уже в коридоре, когда Даша, что называется, взялась за дверную ручку, он ударил себя по лбу.

— Ах, дуралей! Как я позабыл? Вам же письмо. Уже месяц, как лежит или около того. Сейчас принесу.

Он бросился в комнату и тут же вышел с конвертом в руке. Во всем его поведении была какая‑то наигранность, и Даша могла поклясться, что он помнил о письме все время, но по каким‑то соображениям оставил его на потом.

Письмо было от Вадима. Ни от тети Курицы из Штатов, ни от Иркутской родственницы, престарелой маминой тетки, которая писала раз в полгода с точностью часового механизма, а от Вадима, которому писать было нечего, потому что все забыто и быльем поросло, и вообще, зачем писать, если ты живешь в Москве и можешь пользоваться телефоном как все люди. Даша оторопело смотрела на конверт и не знала, радоваться ей или негодовать. Вадим — гаденыш, Вадим — любимый, оплаканный, забытый, вычеркнутый, похороненный… и вдруг на тебе, зачем‑то опять понадобилась. Подняв глаза от конверта, Даша поняла, что Петлица уже долго и настойчиво ей что‑то втолковывает.

— Простите, я прослушала.

— Я говорю, письма еще могут приходить, вы оставьте свой телефон, как только придет письмо, я вам сразу позвоню.

— Да, да… спасибо. Записывайте.

Она продиктовала телефон на автоматизме, ей и в голову не могло прийти, к каким это приведет последствиям. Вынырнувший из прежней счастливой жизни Вадим притупил ее бдительность, мысли текли явно не туда, вернее сказать, они вообще не текли, а застыли, как вода в пруду с первым заморозком.

— Вот и отлично, — сказал Петлица, пряча записанный на карточку телефон. — Теперь, если что, я сразу дам знать.

— Только этот телефон никому не давайте.

— Конечно, я понимаю.

Даша решила, что письмо будет читать дома. Что ж он такого важного мог написать, чтоб немедленно вскрывать конверт. Однако до троллейбусной остановки она не дошла, заглянула в сквер. Лавка была мокрой от подтаявшего снега, вокруг валялись окурки и грязная бумага, словом, место совсем неприглядное, но Даша, не замечая всего этого беспорядка, положила на скамейку целлофановый пакет, уселась на него и вскрыла письмо.

Вадим желал продолжения их отношений. Да, да, именно так, он не писал о любви, не взял себе в труд хотя бы сообщить, что соскучился. Он просто хотел, чтобы все было, как раньше. Даша хотела было разорвать письмо, но потом передумала. Дома в тепле она еще раз обследует эти прыгающие строки. Может быть, и найдет в них что‑нибудь человеческое. Хотя вряд ли.

Полгода они целовались где ни попадя. Нет, ни полгода, а три месяца. А потом, как говорится, стали жить. Правда, этих "жить" было четыре раза. И все это была мука мучительная. При первой же близости Даша поняла, что он ее не любит. То есть не любит так, как должно, как мечталось. И дело не в том, что он ее замуж не позвал, она, скорей всего, и сама бы за него не пошла, а просто он был создан для таких вот случайных связей. От страсти он не горел, не плавился, не торопил ее по телефону, мол, сегодня непременно увидимся, а то помру. А потом вдруг как‑то разом остыл и исчез из поля зрения. Вначале Даша, ничего не понимая, обрывала его телефон, даже на работу звонила, унизилась и до того, что поджидала в парадной. Он что‑то вякал, мол, работы много. Так и расстались. А теперь, мерзавец, посмел написать подобное письмо.

На остановке трамвая на подходе к дому Даша достала из сумки ненавистный конверт и разорвала его пополам, потом еще раз пополам. Обрывки бумаги усеяли грязный ноздреватый сугроб. Все эти глупости остались в прежней жизни, и не хочет она теперь засорять ими новую.

10

В этот же тусклый, ничего не предвещающий вечер, произошла неожиданность, мало сказать, неожиданность, а из ряда вон, счастье непредвиденное, но с оттенком грусти, когда Даша полной мерой ощутила свое сиротство — позвонил отец.

Ее позвали к телефону в тот момент, когда она тщательно, как учила Варя, наносила на лицо вечерний крем. Тыча в рукава халата жирные руки, Даша шепотом ругала Петлицу, дала дураку телефон, он теперь будет названивать по делу и без дела. И вдруг: "Доченька, родная, это я!" Слезы полились сразу и были тяжелыми, как глицерин, который вешают актрисам на ресницы в драматических ситуациях, ручейки по маслянистым щекам, потом в пол кап–кап…

— Хорошо, у меня все хорошо, — твердила Даша сквозь всхлипывания. — Когда ты приедешь?

— Не трави душу, — сурово отвечал Фридман, — спасибо, что я жив.

— Ой–ой–ой! — голосила Даша.

— Ну успокойся. У меня все благополучно, — отец явно боялся сорваться на истерический тон. — Ответь только, у тебя деньги есть?

— Куда тебе послать?

— Глупая девочка. Мне ничего не надо посылать. Я за тебя волнуюсь. У меня все нормально. А позвонил я потому, что соскучился. Прямо невмоготу стало. Но больше я звонить тебе не буду. Мне сложно добираться до телефона. И вообще это опасно. Никому не давай свой телефон! Поняла? Может статься, что они сейчас нас подслушивают.

— Кто — они?

— Дашка, не задавай глупых вопросов. Ты телевизор смотришь? Кто у нас в стране самый сильный?

" Понятно, — подумала Даша, — значит уголовники", — но вслух ничего не сказала.

— По телефону они могут найти адрес, — продолжал надрываться Фридман. — А ты в подполье. И еще… можешь мне написать в Калугу до востребования. Главпочтамт. Но больше одного письма в месяц не пиши. Чаще я все равно туда не попаду. И никакого обратного адреса. Это опасно.

И так далее, и в том же духе — поток слов и все увещевания и вопли:

- … та–та–та… Я за тебя извелся! Какой я дурак, что оставил тебя в Москве, — а потом фраза и вовсе неудобоваримая: — счастье еще, что я каждый месяц получаю о тебе сведения от верного человека.

— Какого еще человека? — опешила Даша.

— Который знает, как ты живешь и как работаешь. Это человек, которому я могу полностью доверять.

— Кто он?

— Ах, не важно. Не думай об этом. Главное, живи тихо.

Пятнадцать минут надрывались в трубку, а что узнали друг о друге? Да, почитай, ничего.

— Сугробы на душу давят, — кричал отец. — Очень много снега в полях. Дорогу приходится прямо прорывать…

Ей бы спросить — ты что, дорогу строишь? Не спросила. Уже лежа в кровати и прокручивая весь разговор назад, она только и могла, что представить эти заснеженные поля. Значит, отец живет в деревне или в поселке, словом, не в городе. Но с Фридмана станется жить в Туле, а за письмом ездить в Калугу. Любимая его пословица — "Дя бешеной собаки семь верст не крюк". Ведь это надо, как напугали человека!

Если он спросил про телевизор, следовательно, он и сам его смотрит. Значит, живет в человеческих условиях. Хотя, телевизор не показатель. Сейчас и в чуме телевизор смотрят. И вопросы отец задавал какие‑то дурацкие, не по делу. Например, спросил, где она встречала Новый год? Отца, конечно, можно понять. Новый год — это традиция, воспоминание о светлой жизни в своем доме. А что ответить? Да нигде она его не встречала, сидела у телевизора и смотрела глупейшую передачу — старые песни на новый лад. Но она зачем‑то сказала, что была у соседей, и было очень весело. Слово "весело" само втиснулось в текст.

Но рассказывая про Новый год Даша не лукавила, потому что действительно случился в ту пору настоящий праздник. На Рождество Полозовы организовали детскую елку и пригласили Дашу. Она, правда, не ребенок, но праздновать каждому приятно. Накормили до отвала домашним печевом, обогрели и все спрашивали: нравится вам? Даша отвечала восторженным — да!

Родители постарались на славу: соорудили из коробки из‑под телевизора вертеп, представление разыгрывали куклы на нитках. Над марионетками трудились образованные люди, угадывалось не только знание русской иконы, но и влияние живописи немецкого Возрождения. Дева Мария была рыжеволоса, в платье синих и красных тонов. Негр–волхв тоже очень удался.

Дети были потрясены, сидели не шелохнувшись. Вертеп — это не телевизор, здесь все живое. Потом хозяйка Марья Полозова стала задавать вопросы, мол, какой сегодня праздник? Здесь дети были единодушны — ёлка! "Ёлка и еще…?" — упорствовала Маша. "Рождество", — выручил всех юный Полозов. "А кто сегодня родился? Ваня, ты молчи, — приказала она сыну. — Чей сегодня день рождения?" После долгой заминки мальчик в бархатном сюртучке, словно срисованный со страниц Толстовского "Детства", тоненько пискнул: "Христос". Но Марье и этого было мало, она продолжала задавать вопросы. Родители толкали детей в бок — ты же знаешь, отвечай, я тебе рассказывала… В конце концов, взрослые ответили на все вопросы сами, сели за взрослый стол и под водочку с селедочкой принялись сетовать на плохое религиозное воспитание детей.

— Что вы хотите, если все педагоги потомственные атеисты?

— А у нас в детском саду…

— Я твердо решила отдать Валерика в православную школу. Там замечательный учитель по математике. У них уже с четвертого класса учителя по специальностям неустанно заботятся, чтоб дети поступили в институт.

— Что ты, Катерина, плетешь? Разве это главная забота православной школы?

Дети меж тем устроили опасную возню. Кто‑то подрался, одна девочка чуть не повалила елку, другая уже собралась плакать, недосчитавшись конфет в подарочном пакете. Родители как‑то разом поднялись и активно, весело, напористо принялись развлекать своих чад, пополняя между делом их религиозное образование — тут и стихи, и шарады, и песни под гитару. Славный был вечер.

В разгар веселья Марья спросила шепотом у Даши:

— Ты Полозова не видела?

Не видела, и никто, оказывается, не видел. Полозова искали всем миром, но так и не нашли, и только когда гости разошлись, Даша обнаружила пропавшего соседа у себя за шкафом. Он лежал на тахте и с упоением читал книгу в яркой обложке.

— Борис Васильевич, что вы тут делаете? — Даша в себя не могла прийти от смущения, но сосед не понял сложности ситуации.

— А… Дашенька, — он потянулся, потом сел. — Разошлись, наконец? А я, знаете ли, обалдел. Я вообще детские праздники плохо переношу. А здесь еще разговоры — тю–тю, сю–сю… религиозное воспитание… Ладно Машка, она верующая и всю жизнь такой была. А я тут зачитался, знаете…

На пестрой обложке черными буквами — "Гитлер и его фельдмаршалы", и опять Даша подумала, а не антисемит ли Полозов? С одной стороны смешно — спрятаться от детского визга и читать про Гитлера, а с другой… А что с другой‑то? К своему стыду, Даша должна была сознаться, что у нее тоже плохо с религиозным воспитанием. На половину Марьиных вопросов она не знала ответа. А ведь получает гуманитарное образование. Думать про Полозова, кто он такой, антисемит или не антисемит, это просто подло, тебя накормили, напоили. И чем, собственно, фельдмаршалы Гитлера хуже, чем наши Ворошилов или Берия? И что же, все это отцу рассказывать?

И вообще забыть надо про детский праздник. Этим ли сейчас забивать голову? Куда больше будоражил вопрос — кто этот верный человек, который тайно сообщает отцу о ее жизни? Вначале она решила, что это кто‑то из соседей. Отец заплатил этому господину или госпоже X, и она аккуратно отчитываются перед Фридманом в письмах. К чести Даши, скажем, что подобное предположение заняло у нее минуту, не больше, а потом она отмела его как вовсе негодное. Не мог отец доверить ее жизнь новому человеку, будь он хоть трижды честный. Этот соглядатай должен был принадлежать прежней жизни. Странно только, что Даша его не знает.

И еще корила себя Даша, что не спросила у отца про старую телеграмму из города Котьма. Куда ехала мать, если была на сносях? Уж наверняка отец это знал. Но если спросишь про Котьму, то надо непременно объяснить, с чего это она вдруг заинтересовалась этим городом и зачем рылась в его письмах. Но разве это объяснишь в двух словах, да еще по телефону? Главное событие ее одинокой жизни — встреча с Варей, тоже пришлось скрыть от отца. Расскажи она, Фридман всполошится, вообразит себе невесть что. Об этом по телефону не говорят. Написать — другое дело. Какое счастье, что у нее теперь есть отцовский адрес.

Но после мучительных раздумий Даша поняла, что и писать про Варю она не будет. Одно дело, если бы они обе явились в дом и предстали перед Фридмановскими очами — вот мы, чудо природы, давай вместе искать ответ. Но совсем другое дело задавать вопросы издалека. Как бы хорошо все Даша ни объяснила на бумаге, у отца может создаться впечатление, что дочь ему не доверяет, более того, подозревает в чем‑то покойную мать.

А потому и про визит в родной дом к банкиру Петлице Даша тоже не сказала отцу. И уж тем более не упомянула, что оставила их квартиросъемщику свой номер телефона. О последнем, как о полной безделице, Даша и думать забыла.

А Петлица не забыл. Более того, он записал Дашин телефон в свою книжку, вдруг потеряется квиток, на котором девица нацарапала свои циферки. А так случилось, что циферки эти были для банкира залогом спокойной жизни.

11

— В Котьме, значит, ты родилась, — сказала Варя глухо, внимательно рассматривая выцветшую телеграмму. — С ума съехать. Сколько же этой бумажке лет?

— Столько же, сколько нам.

— Разве может город носить такое название — Котьма?

— Может, это не город, это поселок. Я в атласе его название нашла. Ярославская область, стоит на реке Сухона. Возраст — старше Москвы, — в Даше заговорил исследователь. — Мать попала в эту Котьму случайно. Я же тебе говорила. Ее сняли с поезда.

— Но согласись, что это странно — начать рожать в поселке с таким смешным названием, — Варина рука потянулась к семейному альбому.

Старые фотографии рассматривали прилежно и сосредоточенно. Даша почему‑то шепотом, словно надо было таиться от стен и самого этого времени, давала пояснения — это родители до свадьбы, а это сразу после моего появления на свет, вот здесь отец в форме, на сборах, кажется, погоны он не любил. Это дядя Николай из Ульяновска, а это бабушка покойная, а дальше всё — костюмированная мама. Варя вернулась к свадебной фотографии. На ней отец выглядел эдаким удальцом, сами собой угадывались закрученные кверху усы и кольт за поясом, а мать была — сама женственность, несколько сладковатая и томная.

— Здесь ты на нее не похожа, — сказала Варя, — а вот здесь похожа.

Она ткнула пальцем в глянцевую, большого формата фотографию. Мать смотрела прямо в глаза, улыбаясь весь рот. Волосы свои, не парик, нарядное платье немецкой крестьяночки, гордо упертая в бок рука.

— Если я на нее похожа, то и ты похожа, — рассудительно заметила Даша. — И характер у нее больше твой, чем мой. Здесь мама выглядит такой задиристой.

— Ну не знаю. По–моему я вовсе не задиристая. И потом ты не видела фотографию моей Марины. По–моему я на нее тоже похожа.

— Ну так принеси. Я давно жду.

— Ну дак принесу, — передразнила ее Варя. — Когда люди живут вместе, они всегда друг на друга похожи — жестом, взглядом, голосом и манерой говорить. А фотография часто совсем не передает облика человека. Вот если бы они были озвучены, снабжены живым человеческим голосом… И вообще, эта Котьма у меня из головы не идет.

Даша посмотрела на нее искоса. Что‑то она сегодня совсем на себя не похожа. Упакованная в свои минималистические одежды с сухой фактурой тканей, Варя обычно была уверенной, застегнутой, захлопнутой, а здесь вдруг размягчилась и заговорила совсем другим голосом. Это было так же странно, как если бы она вдруг запела. И уже прощаясь, на бегу, она бросила:

— Вообще- то у меня есть одна идейка. Выясню кой–какие подробности, тогда и расскажу.

В следующий свой визит Варя обнародовала вышеозначенную идейку. Идея имела имя — Элла Викентьевна Расточина. О, господа хорошие, какой только экзотический бизнес не увлекает сердца в наше смутное время! Правда, может быть столь значительный термин здесь неуместен. Бизнес — это нефть, банк, чиновничье кресло или рекет. А делопроизводство Эллы Викентьевны было сродни рукоделию, но рукоделию столь искусному, что заслуживало самой высокой оценки. Даже самому невзрачному заказчику, судьба которого напоминала скучнейший пейзаж, скажем, брошенный и забытый в нечерноземных хлябях сарай, она умела угодить, пристроив рядом небольшую усадьбу с парком и прудом. Раскроем карты — речь идет о составлении родословной.

В благое застойное время Элла Викентьвна именовалась детской писательницей и жила безбедно. Сферой ее действий была проза для пионеров, стихи для октябрят и книжки–раскладушки для самых маленьких. " Под кустом растет грибок, под дождем он весь промок". Помните? "Мягкие у кошек лапки, но на лапках есть царапки"… ну и всё такое прочее. Текста мало, тираж огромный, сногсшибательный — игра стоила и свеч, и карт, и зеленого сукна.

Потом ее книгопроизводство пошло на убыль. Не потому, конечно, что наша печатная промышленность пришла в упадок. Наоборот, она расцвела. В первое перестроечное время именно печать стала зримым примером успеха. И еще цветы… Около каждого метро торговали гвоздиками. Их ставили в стеклянные кубы, внутри зажигали свечки для тепла. Снег таял на кубах, стекал слезами, гвоздики полыхали пламенем — призрачная картина, поминки по нашему призрачному благополучию.

Ремесленников отечественной литературы перестали печатать, потому что у них появились могучие конкуренты. Вся мировая литература, доселе у нас запрещенная, была к услугам книгоиздателей, и те расправили грудь, опьянели от пряного заморского воздуха, тем более, что изголодавшиеся по чужой культуре читатели тянули руки: дай, дай, подпишемся, купим все… Почты тогда задыхались от подписных изданий, толстые журналы громоздились на всех полках. Романтическое время!

Элла Викентьевна села писать исторические романы. Работа сжирала все свободное время, платили мало, но теперь не до жиру. Главное, был заказчик. Но и эта синекура с тощим кошельком выдохлась. Рынок был насыщен. Романы из жизни русских государей и их фаворитов вытеснили словари — толковые, английские, финские, военные, ветеринарные, астрологические, собачьи и кошачьи, энциклопедии народной медицины и черной магии.

Жить стало совсем невмоготу. К чести Эллы Викентьевны добавим, что она не подалась в знахарки, не стала лечить алкоголиков по телефону и не начала писать мемуары. Она полностью сменила имидж, выкрасила волосы в черный цвет, выстригла ровную — по бровям, челку, добавила к фамилии букву "п" и стала называться Анной Васильевной Растопчиной — потомком, знаете, тех самых, которые…

Декадентская челка не прибавила Элле Викентьвне внешнего благородства. Она как была, так и осталась водевильной клоунессой — круглолицей, пухленькой, носик кнопкой, на ручках перевязочки, пальчики маленькие, цепкие, как у младенца, и когда Варя познакомилась с ней в некой развеселой компании, то посмеялась и над нелепой внешностью ее и над способом зарабатывать деньги. Но умные люди сказали: "Что ты? Она бабец что надо! Работает как конь, копает глубоко и всегда добудет такие документы, что только ахнешь".

Это было правдой. Родословные клиентам Элла Викентьевна сочиняла не у себя на кухне, а честно моталась по местам, где могли наследить предки заказчика. В ход шли не только средняя полоса России или, скажем, Крым. Поистине кладезем идей была Сибирь, там тебе и декабристы, и петрашевцы, и народники, и поляки, и раскулаченные и те, которых Советы окрестили "бывшими". Из Сибири все ниточки — расплетай всласть. Труд свой Элла Викентьевна оценивала недешево, но для среднего класса приемлемо — двести зеленых за услугу плюс расходы. Расходы иногда были огромны: бумага, ленты для принтера, интернет, телефон и, конечно, стоимость транспорта.

Но дело процветало. Так называемый средний класс пока вполне благополучно обходился без предков, а вот богатенькие так и липли с заказами. Оглашая родословную, Элла Викентьевна вела себя как портной: здесь не жмет? под рукавчиком не тянет? а как вам оборочки? Обычно не жало, было в самую пору, оборочки радовали глаз. Как уже говорилась, Элла Викентьевна умудрялось в личностях самых заурядных обнаружить кровь либо дворянскую, либо купеческую, разгоряченную большими миллионами, а если речь шла о людях известных, то в их генах без труда обнаруживались гены Рюриковичей, Гедиминов или Романовых–Кошкиных. И это чистая правда. Например, актер Таганки Серебрухин и этот, второй, забыла фамилию, ну, который Тиля играл — оба царских кровей. А что, может быть. Если Элле Викентьевне хорошо заплатить, то она, покопавшись в бумагах, найдет реальный способ доказать, что все мы произошли от Адама и Евы и даже документы представит, подтверждающие наше родство.

Даша отказалась категорически: ей не нужна родословная, она не хочет быть княжной, и потом, не будет она выбрасывать на ветер последние деньги.

— Деньги я уже выбросила, — спокойно сказала Варя, — заплатила и за услуги и за расходы. Приблизительно, конечно. Вот телефон Эллы Викентьевны, не потеряй. Но вообще‑то ты права. Котьма не на Сахалине, туда надо ехать самой. Элле я ситуацию объяснила, путь роет. Сходит в котьминский роддом, поговорит, может там остался кто‑нибудь из старого медперсонала.

— Не надо Эллу Векентьевну. Мы поедем туда сами. Мы поедем туда вместе.

— Нет, не вместе. Потому что пришла пора… — Варя задумчиво похлопала пальцем по нижней губе, как делала в минуту задумчивости, — скоро я буду рвать копыта.

— Уезжаешь, что‑ли? — упавшим голосом спросила Даша.

Да, она уезжала. С Митричем, у которого в России трудности. Который носит перстни, закалывает галстук булавкой с рубином и говорит " в натуре", но уж если из совков кто‑то похож на яппи, так это именно он. Уезжала потому, что она теперь безработная и делать ей в Москве совершенно нечего, не к родителям же идти.

12

История, происшедшая с Климом Леонидовичем Фридманом настолько обыденна, что и пересказывать ее скучно. Изюминка ситуации состояла в том, что, когда он в полном озверении прохрипел крепким и ражим, трое их было, что платить ему нечем, цена трехкомнатной квартиры никак не покроет долгов, и если надумали, сволочи, убить его — убивайте, ражие макнули его головой в пруд и предложили продать почку и глаз, мол, покупатели у них уже на примете. Срок — три дня. Вот тогда‑то он и решил дать дёру. Это думать о смерти тяжело, а сама смерть — миг, небытие, нереальность. Умереть легко, а вот жить бомжем без почки и глаза — это уже реальность. Этого уже, прошу прощения, не надо.

Предыстория макания в пруд следующая. Встретились два одноклассника, а может однокурсника, не суть важно, главное, что они были когда‑то "не разлей вода", сидели за одной партой, и все их звали "А" и "Ф" сидели на трубе". Сорок лет не виделись и вдруг столкнулись в метро нос к носу.

— Фридман, ты что ли?

— Мать честная, Александров!

— Поистрепала тебя жизнь!

— Да и ты не красавец. Вон лысый совсем.

— Лысина — это хорошо. Седины не видно.

Помолчали… Потом Александров словно спохватился:

— А как жизнь? В бизнесмены вышел?

— Какое там? В полном дерьме. На мою пенсию не забалуесся.

— А мне как раз честный человек нужен. Иди ко мне финансовым директором.

— Откуда ты знаешь, что я честный?

— Но ведь я у тебя курсовые списывал, не ты у меня, — хохотнул Александров.

— А что делать?

— За столом сидеть и документы подписывать. Оклад — тысяча баксов.

Что тут раздумывать? Пошел работать. Смущало только, что Фридман никак не мог вспомнить, как этого Александрова, дружка закадычного, зовут. Федор? Или Альберт? Впрочем, они редко виделись.

Контора, которую все называли офис, выглядела очень прилично, мягкая мебель, обитая черной кожей, пальма какая‑то диковинная, из Италии привезли, компьютеры, принтеры, факсы. Контора занималась поставкой продовольствия с очень маленькой предоплатой. Заключат, например, договор, на поставку куриных ног, а предоплата всего двадцать процентов. Ног этих бушевских было до черта, рука устала договора подписывать. Был еще и левый товар — икра черная и красная, которую брали напрямую у браконьеров. Через месяц у Фридмана создалось впечатление, что не только продовольствие поставлял их офис. Не наркотики, упаси Бог, а какие‑то железки, наверное, краденые. Словом, фирма работала с размахом.

Зарплату платили исправно и продолжалась эта райская жизнь пять месяцев. А потом пришел в офис, там никого. Кресла на месте, пальма торчит в углу, и полное безлюдье. Полез в сейф. Там какие‑то бумаги, имена незнакомые и странный гриф в углу — БАМ. Какой такой — БАМ? Железнодорожный, что‑ли? Непохоже. Никакими–такими делами, связанными со строительством его офис не занимался. Запер сейф, ключ на шею и стал ждать.

Первый день было тихо, как в гробу, потом начались звонки по поводу поставок и денег. Фридман, как мог, отбрехивался, но в офис, наивная душа, ходил аккуратно, верил, что начальство вернется.

Среди звонивших одни попались особенно настырные. Устав трещать по телефону, они нанесли визит.

— Мужик, твоя подпись?

— Моя.

— Давай либо товар назад, либо деньги.

— Это вы про куриные ноги?

— Я тебе дам — ноги! Ты знал, что подписывал‑то? Вылезай, поехали.

— Куда?

— Поговорим.

— Так давайте здесь и поговорим.

— Там сподручнее.

Первый раз только избили. Ключ от сейфа, что на цепочке висел, с груди сорвали и назначили две недели сроку. А потом состоялся глобальный разговор на мостках за котельной. Ребятки были уже другие, но, видно, одна команда, те же бицепсы, тот же прикид. Здесь они уже знали про него всё, вплоть до паспортных данных. Бить не били, а только тыкали в шею дулом пистолета.

— Где бумаги?

— Какие бумаги?

— Ты нам голову‑то не дури.

— Вы про те, что в сейфе? Так они там и лежат.

— Нет там ничего.

— Значит в этот сейф кто‑то еще заглянул.

— Кто же это мог быть? И кто о них вообще знал?

— Понятия не имею. Я вообще куриными тушками занимался, а к поставкам на железной дороге никакого отношения не имел. Я про БАМ говорю.

— Ах, ты про БАМ? Об этом ты лучше забудь. — И опять: — кто бумаги взял? Сдается нам, что ты именно их и прихватил. Сознавайся, гад, с кем торговаться хочешь?

Пистолетом давили сильно, синяк потом месяц держался. И все мат–перемат, словом, хороший мужской разговор.

Вначале про почку Фридман не поверил. Шестидесятилетних не берут в доноры. Но Лидия Кондратьевна, у нее головка хорошо работала, сказала рассудительно:

— Очень даже берут. У некоторых в двадцать лет почка ни к черту, а ты здоровый. И потом, мы не знаем, кто их заказчик. Не исключено, что им твой возраст как раз подходит. Но не в этом дело. Понимаешь, эти люди не убийцы. Они — как ты и я. Они просто хотят получить назад свои деньги. Если бы им нужна была именно почка, они бы отловили десять человек и среди них нашли то, что им нужно.

— Какие ужасы ты говоришь!

Лидия только фыркнула, мол, обычный разговор, и тут же сочинила план. Он, Фридман, должен отсидеться где‑то месяца три–четыре, а она за это время попытается выяснить, кто эти люди. Она потребовала фамилии поставщиков. Фридман вспоминал с трудом, фамилий было много, и всё безликие, Петровы да Сидоровы. Про поставки на БАМ разговор быстро погас. Мало ли куда можно продукт поставлять. Лидия записывала и морщилась, информация нулевая. Понравилась ей только кличка одного из поставщиков — Дедок. Фридман запомнил ее в связи с каким‑то делом, а сейчас она наружу и выскочила.

— Это уже что‑то. В уголовном мире клички куда больше в ходу, чем имена.

— Тоже мне, знаток уголовного дела!

— Знаток не знаток, а связи имеем.

Словом, Лидия помогла дельным советом. И потом, когда думаешь не только о себе, голова лучше работает. В последние дни все его мысли были заняты дочерью, и уже лежа на верхней полке и прилежно рассматривая пробегающие мимо поля и перелески, он попытался заглянуть вперед — три месяца пройдет, а что дальше? И какого он, собственно, черта едет в Орел? Ну, друг, … Ну, старый друг… Сейчас, как все прочие, без работы, живет садовым участком. Зачем он будет вешать на шею Борьке Обросимову свою расхлюстанную судьбу? В Москве думалось, будет хоть на первое время где переночевать, потом осмотрюсь, сниму угол, найду работу… Но если Борька не может найти работу, то с чего он ее найдет? И чем он особенно хорош, этот город?

Для усталых нервов ему нужен не город, а деревенский дом на околице, молоко в крынке, сон на сеновале. И еще… в своем отчаянном положении он хочет слышать, как падают в траву переспелые яблоки и видеть, как, задевая за еловые верхушки, скатывается за горизонт солнце.

Не предупредив проводницу, он тихо сошел на полустанке, где задержали из‑за ремонтных работ поезд. И пошел, как в сказке, куда глаза глядят. И все случилось. Сыскалась в мире бабушка Настя, опрятная говорливая старуха. Несколько покосившийся дом ее стоял не на околице, а в середине тянувшейся вдоль высокого берега деревни. Фридман задержал взгляд на ее доме из‑за огромной, яркой рябины в палисаднике. Так и застыл с открытым ртом. Из‑за соседнего щелястого забора выглянула девочка — редкозубая, нос кнопкой, волосы — лен, словом, все, как надо.

— Кто в этом доме живет?

— Бабушка Настя с козой, — быстро ответила девочка, потом сморщилась, пропела: "Лохматый — пойди покакай, лысый — пойди пописай", — убежала.

— И пойду, — согласился лысый Фридман.

От добра добра не ищут, здесь и надо было жить. Большая часть домов в деревне уже была перекуплена городскими, и они трудолюбиво возводили на своих участках новые жилища. Бабушка Настя относилась к новостройкам скептически:

— Поменяли крестьянство на дачников. Сейчас городские здесь все застроят, разведут цветники. А кто будет пшеницу–картофель производить? Кто будет народ кормить? Европа?

Фридман вздыхал сочувственно. Бабушка Настя была бедна и стара. Каждый вечер она вспоминала о том, что смерть–околеванец на подходе. Смерти она не боялась, но очень жалела нажитое добро. Детей у старушки не было, но имелась орда племянников, которые работали в соседнем совхозе. Племянников кроили по одной выкройке, все они были голенастые, горластые и всегда под хмельком, но не так, чтоб падать, но чтоб видеть сущее через некую линзу, которая хорошее увеличивает, а плохое уменьшает до минимума. Каждую неделю кто‑нибудь из них приезжал по бездорожью на мотоцикле, привозил хлеба белого, масла подсолнечного и импортного печенья, до которого старушка была большая охотница, и она, в свою очередь, нагружала сумки родни яичками, творогом, яблоками, репой…

Племянники уезжали, а баба Настя заново переписывала записочки — кому что пойдет после ее смерти. И волновали не коза, молодая и дойная, не куры, забьют всех этих дур, туда им и дорога, а чашки дулевского завода синие с золотом. "Разобьют ведь, паршивцы. Я‑то их берегла, только по праздникам доставала, а молодежь сейчас такая, что никакого уважения к вещам". Кроме этих чашей и темной иконы Николая Угодника в избе ценностей не было.

Постояльцу баба Настя была рада, лишних вопросов не задавала, жили душа в душу. Так и вплыли в первые заморозки. Теперь на вопрос: А долго ли жить у меня будешь, мил человек?" Фридман отвечал уклончиво. Виной тому был разразившийся в стране кризис. Старенькое радио каждый день сообщало новые и крайне неприятные подробности о разорившихся банках, ограбленных вкладчиках, крутых разборках. Ясное дело, денег у населения сильно поубавилась, а при такой ситуации бывшие поставщики не только не отвяжутся от его почки и глаза, но могут потребовать для пересадки само сердце. Им теперь живые деньги позарез нужны. А значит, жить ему у бабы Насти не три месяца, а тридцать три года.

Два раза в месяц Фридман ездил в Калугу на Главпочтамт. Лидия писала исправно. Без этих писем он, право слово, сошел бы с ума. Иногда просыпался ночью, от ужаса душа съеживалась, как сушеная груша. Только бы сволочи не нашли его дочь! Им поди все равно, какую почку клиенту предложить. У Лидии хватало ума начинать свои корреспонденции со слов о Дашке: учится, работает, живет в Приговом, всё нормально. Дальше обычно шли призывы к бдительности: "Сиди тихо и носа не высовывай, весь бизнес в Москве трещит по швам". О себе ничего конкретного не сообщала, но ясно было, что и ее дела под угрозой.

Ноябрь коротали за разговорами. Телевизор у бабы Насти был плохонький, картинка мутная, но голос диктора звучал внятно и нахально. А пошли вы все на….

Хорошо, что хватило ума накупить в Калуге книг. Фридман грузил их в сумку, как дрова, дома разберусь, главное — не брать яркие глянцевые обложки. У старика, который торговал сантехнической мелочовкой, резиновым клеем, бумажными лентами для проклейки окон и прочей убогой ерундой, он приобрел Диогена Лаэртского, издания 79 года, в книжном магазине купил беллетристику издательства Терра и Олма. Ну и дурацкие названия у этих издательств! Рука не ошиблась, выбрала что следовало. На этажерке бабы Насти хозяйски разместились Кант, Достоевский с рассказами и повестями и вышеупомянутый Диоген. Всю жизнь Фридман мечтал разобраться с наукой философией, теперь вот, как в анекдоте, есть место и время.

Платон о благе и зле говорил: " Конечная цель заключается в том, чтобы уподобиться Богу. Добродетель довлеет себя для счастья. Правда, она нуждается в дополнительных средствах — и в телесных, каковы сила, здоровье, здравые чувства, и в сторонних, каковы богатство, знатность и слава. Тем не менее и без всего этого мудрец будет счастлив". Вот так‑то!

Фридман читал запоем, но стоило ему поднять от страницы глаза, как хозяйка говорила:

— Ну хватит, пора чай пить. А то очень умным станешь, а это не к добру.

И старушка права, большие знания — большая печаль.

Пить чай, это значит, она будет говорить, а он слушать. Баба Настя любила рассказывать. Но при этом — никакого тебе народного говора, никакой деревенской мудрости и основательности Арины Родионовны. Да и не рассказы это были вовсе, а длинные, необычайно подробные и вязкие бессюжетные повествования. При этом они обладали явно лечебным качеством, сродни гипнозу. Начнет, например, рассказывать, как прошлой осенью крыс травила, необычайно урожайный был год на крыс, и повадились они таскать зерно из мешка на терраске, и вспомнит вдруг маму, которая была необычайная аккуратница, зерно хранила в амбаре, и крысы его обходили стороной. В амбаре и гречу хранили, а мама готовила гречневую кашу как никто. Баба Настя тоже сготовила бы как надо, но где взять чистую гречу? В ней сейчас полно черненьких. Раньше, когда Бодулай гречу возил, она была всегда чистая, зернышко к зернышку, а Пашка–дурак, новый продавец, что ему предложат, то и берет. В прошлом месяце ему макароны подсунули — труха, и еще говорят люди, что он не только водку, но и уксусную эссенцию водой разбавляет, такой вот жук навозный.

Фридман блуждал в этих подробностях, совершенно терял нить разговора и дремал уже не над чашкой, а прикорнув на диванчике, и только поддакивал в нужных местах. Но баба Настя не давала ему заснуть в полную силу, главный сюжет опять всплывал из недр сознания, крысы вырывались наружу и бросались к зерну на терраске. Словесная вязь начинала плестись сначала уже с другими подробностями, где вместо покойной мамаши выступала зловредная соседка Клавка, которая одолжила банку трехлитровку на день, да так и не вернула.

13

Однажды в рассказ про капусту, которую в этом году пожрали личинки бабочек, с которыми баба Настя безуспешно боролась, и про курей, которые повадились нестись в непотребных местах, а именно под баней, там в завалинке бревно прохудилось, они, дуры, туда и шастают, неведомо как вкрался приятель одного из племянников по имени Толик. Он, оказывается, по пьяни угодил на зону еще в нежном возрасте — из ПТУ, а может, из техникума, не знаю я точно, но когда вышел, за ум взялся, теперь "новый русский", храмину отстроил — видел в конце деревни? — всем на диво, а жить в ней не живет. Народ в деревне ушлый, дождется Толик, когда крышу его черепичную по плошке растащат. К концу рассказа взгляд бабы Насти из размягченного и безучастного превратился в цепкий, им она словно ощупывала Фридмана, а потом сказала:

— Толик давно сторожа ищет, в деревне‑то одна пьянь. Я ведь вижу, ты у меня от жизни прячешься, а деньги тают. Ты подумай, я тебе дело говорю.

Только на первый взгляд работу сторожа можно счесть оскорбительной для значительного человека. Второй взгляд по заслугам оценивает ее неоспоримые преимущества, и хоть зарплату Толик положил в рублях, сумма эта значительно превышала заработок обычного инженера. Правда, когда Толик заявил, что "давно ищет сторожа и честного человека", Фридман несколько напрягся, но потом отпустил мышцы. Если история повторится, то, как учат мудрецы, она будет выглядеть фарсом. А если он пережил трагедию, то как‑нибудь переможет и фарс.

Кирпичная храмина о трех этажах стояла на совершенно голом, ни травинки, глиняном участке, обнесенном кирпичным же забором. Снега несколько облагородили усадьбу, в ней появилась брейгелевская суровость и изысканность. Когда Фридман переехал туда, сугробы доставали до окон.

Над внутренним убранством трудился калужский архитектор. Просторный холл загромождала лестница в два пролета, люстра, живопись — все как положено. По периметру дома лепились друг к другу маленькие, пустые комнаты, на подоконниках валялись дохлые мухи, вода из колодца, удобства — во дворе. Блага цивилизации были представлены электричеством и телевизором "Сони". Телевизор стоял в гостиной. Эта комната с камином и печью–голландкой, была полностью обставлена. Фридману она не понравилась, потому что чем‑то неуловимым, наверное скороспелостью, напоминала роковой офис друга Александрова. Однако именно в этой комнате Клим Леонидович и обосновался.

Утром вставал, топил печь, потом шел на колодец, потом к бабе Насте за молоком. Обзавелся собакой. Маленькую, черную, как уголек, трусливую и вздорную сучку по имени Ночка подсунула благодетельница баба Настя: "Возьми, хоть голос живой будешь слышать". Ночка подавала голос на любой незнакомый звук, кроме того она отвечала каждому лаю, даже если он возникал на другом конце деревни. Обалдевая от бесконечной Ночкиной брехни, Фридман гнал собаку на улицу, и тогда она скулила. Необычайно грустным, почти похоронным был мотив ее завываний.

Другим живым существом в доме был телевизор. В заснеженном безлюдье его голубое око приобретало особое значение. Фридман часто ловил себя на мысли, что он его боится. Конечно, концентрированный телевизионный мир куда страшнее, чем реальный, слишком много тебе разом показывают. "Боится", пожалуй, не точное слово. Этот яркий цветной мир был неприличен, Фридман словно не смотрел, а подсматривал за обнаженными телами и душами, которые занимались непотребством.

А может вырубить его на…. Но газет‑то нет. А тут каждый день тебе на блюдечке подносят очередное смачно пахнущее блюдо. Импичмент президентам — и ихнему и нашему. Ладно. Понять бы, за каким лядом Ельцин помчался в Иорданию на похороны короля Иордании Хусейна. Ну жить мы без Хусейна не можем! "Политический бомонд"… опять неприличное словосочетание. Скандал с главным прокурором. И эта фотография… а потом смятое, испуганное лицо Швыдкого, по чьей милости скуратовский срам выпустили в эфир. И главное, теперь спорят — было или не было, подлинная фотография или фикция. Это уже не важно, господа! Если вы подобное показываете через голубое окно, то все правда, и про вас — правда, и про него — тем более. А церковь, оказывается, ждет своих реформ, потому что христианство — единственное мировоззрение, которое признает, что на земле победит царство Антихриста. Признавай — не признавай, а что тут делать, если Он уже победил! Да и год на дворе странный. 1999–й… это же не год, а цена залежалого товара. Рублик скостили, чтоб покупатель не пожилился. А может, пора уже рвать тенета и вступать в борьбу? Не–ет. Товарищ Аристотель, друг закадычный, что говорит? А он говорит, что готов заниматься государственными делами и блюсти существующие законы, а по возможности даже законодательствовать на благо человечества, если только положение дел не окажется вконец безнадежным из‑за повальной испорченности народа. Отрешенность — вот смысл его жизни.

А может, это просто старость? Удивительно, как меняется человек в течение жизни. Мало того, что ухудшается зрение, исчезают зубы и распухают суставы. Это понятно. Но и характер меняется, более того, меняется сама сущность. В молодости он ощущал себя суперменом, ему все было под силу, а сейчас это кажется смешным. Это что же получается? В его шкуре проживали разные люди? Именно так. Кто‑то из умных говорил: никогда не стыдитесь переживаний своей юности. А он стыдился, совестно было, каким был дураком.

В одиночестве появляется возможность видеть. Например, живешь активно, бежишь по тайге, перепрыгнул через бревно и дальше… Ты этого бревна просто не увидел, оно забылось, потерялось, словно его и не было. А тут есть возможность остановиться, посмотреть. И оказывается, что это пихта старая, очень старая, но не сама завалилась, а срубили ее люди. А вот и кострище рядом. Кто эти люди, что они делали в этой глухомани? Тайга — это хорошо. Это свобода и надежда. Так и стоит перед глазами распадок, где потом нефть нашли.

Он теперь сам себе библиотека, картотека событий, расфасованных в памяти. Вынимай по вкусу сюжет и переживай заново. От иных прожитых сюжетов — слезами обольюсь, и это хорошо. Но можно ли так жить, вынимая из себя по кускам прожитое и поднося к свету, чтоб рассмотреть подробности? Да и жизнь ли это? Отрешенность — вот состояние человека, который живет сейчас в нем. И это хорошо.

Чтобы занять делом не только голову, но и руки, Фридман придумал себе занятие, стал плести корзины. Ивняк сыскался в сарае. Для каких нужд он был припасен, неизвестно, не сожгли этот хворост — на том спасибо. Но скоро выяснилось, что ивняк был пересушен. Первая корзина получилась как блин, комом. Но вторая — не стыдно летом за грибами пойти. Для второй корзины он не поленился сходить на реку, нарубить лозы, вымочить ее в кипятке. Так и жил… читал про Зенона и Феофраста из Эреста, плел корзины и переругивался с телеведущими:

— Не говорят — "у меня нет время". Есть время, но нет времени. Слышишь, идиот? Пламени, знамени, вымени, времени…

Его, фридмановское время, замерло. Оно не двигалось, не рождало новых ситуаций, оно тихо бродило, как прокисшее молоко в забытом пакете.

А потом судьба послала друга. Ну ладно, не друга, только приятеля — говоруна, "дачника" и пчеловода Родиона Романовича, и жизнь сразу обросла подробностями, случайными встречами, появился вкус к нехитрой и пряной деревенской интриге и долгим разговорам, которые, казалось, только здесь, под бесконечным небом и начищенными до блеска звездами и можно было вести. Познакомились за рубкой ивняка и сразу перешли на "ты".

Мирская профессия Родиона Романовича осталась для Фридмана за скобками. Где‑то он и на лесоповале побывал, и учительствовал, и науку популяризировал, а потом все променял на пчел. Крестьянский ладный тулуп, под ним суконная толстовка, явно ручного производства (не исключено, что сам и сшил), руки длинные, жилистые, глаза голубые, невыцветшие, как у Врубелевского пана. Брови, словно козырек над крыльцом, приглушали эту голубизну, придавая лицу насупленное, значительное выражение.

За окном пурга, ветер сыпет снег горстями в окно, какой‑то вой далекий, может волки, а в комнате у буржуазного камина — такая благость.

— Мне отец в юности говорил: "Родька, не пей. Все пройдет: волосы пройдут, глаза пройдут". Я не верил, — он проводил по голове с аккуратно подстриженным ежиком, никакого намека на лысину, — а здоровье загробил. Теперь прополисом лечусь. Хорошо сидим. Зимой в деревне работы мало, а уж весной или летом… пожрать некогда.

Плечеловод вел жизнь одинокого человека, то есть в обозримом прошлом никакой жены у него не наблюдалось, но был далекий тесть, которого он часто с неодобрением, а иногда с откровенной ненавистью цитировал. О тесте он говорил, как о живом человеке, но возраст последнего трудно было представить, потому что самому Родиону Романовичу было за семьдесят.

— Мой тесть город любит, — рассказывал гость под чаек, хорошо заваренный, с мятой, — а того не понимает, что жить можно только в деревне. Город съедает человека. Для моего тестя закаты, восходы, звезды — нуль. Жизнь для него — есть и пить, и еще магазины, и люди, которые вокруг толпятся. А в деревне ведь все живое. Ты ощущаешь? Здесь все живое, растущее — ветер, огород, река. С ней ведь и поговорить можно — звенит в ответ.

— С фонтаном тоже можно поговорить.

— С фонтаном — нет. Фонтан — эгоист! А города — осьминоги, которые высасывают из людей соки. Там все куплено государством. Я если хочешь знать, за то новому времени благодарен, что оно меня в деревню запихнуло. Социализм нас из деревни выгнал, чтоб к светлому будущему ходко шли, а перестройка удавкой за горло схватила. Бог долго терпит, да больно бьет. Я в деревню от бедности сбежал, и глаза уже тут открылись.

Были у Родиона Романовича и дети и внуки, но сколько и где, говорено не было. Про женский пол он отзывался неодобрительно:

— Это было уже после второго развода. Танцую в клубе краковяк со смазливенькой, эдакая, знаете, с золотыми кудряшками. И она мне игриво, как бы в шутку: " Возьмите меня в жены", а я ей тоже игриво: "Ладно". А через два дня приезжает ко мне на работу с чемоданом и телевизором. Я даже имени ее не знаю! Над этой историей я два года смеяться не мог, а слово "краковяк" и сейчас не переношу.

Родион Романович обожал разговоры на научные темы и очень сердился, если Фридман не понимал сути, или еще хуже — не верил.

— Грядет новое тысячелетие, и нам вплотную предстоит встретиться с мальтусовской проблемой — переселением. А земной шарик лысеет… Лысеет и опустошается. А сколько можно из одной кладовки таскать? У человечества путь один — переселяться на другие планет. Согласен?

— Вполне, — охотно кивал головой Фридман.

— И я согласен. Но как преодолеть гравитацию?

— Так вроде преодолели уже.

— Я про глобальный масштаб говорю. На всех людей топлива не напасешься. Сейчас в науке рассматриваются две возможности покинуть планету. Первая — это метод пращи. Раскрутят тебя и бросят — лети потихоньку. А второй вариант — канат. Как, спросишь? А так… Цепляем канат за спутник и по нему взбираемся вверх.

— Привет от Мюнхагузена…

— При чем здесь Мюнхгаузен? — Родион Романович немедленно начинал горячиться. — Ты почитай "Знание–сила" шестой номер. Весь вопрос — в прочности каната. И мало ли из какого материала мы его сделаем. Здесь разговор о чем? Мы согласны тратить энергию на преодоление гравитации, но этой энергией должен быть необязательно керосин. А энергии на земле пока много. Ее можно собирать, соединять, копить…

Хорошие шли разговоры. В Москве бы он от их бессмыслицы с ума сошел, а здесь все как‑то к месту. И про политику Родион Романович любил вкусно поговорить, Фридман с удовольствием простил гостю его политическую ориентацию, пасечник жаловал современных коммунистов:

— Большевики, конечно, суки. Сожрали Россию. Но сейчас‑то кто‑то должен с бесприделом "новых русских" бороться! Нет, ты не спорь… Бывают приличные люди, согласен… Но ты мне лучше скажи, что в великой литературе — нашей, ихней — не важно, хищническое лицо капитализма защищал? Если детей и стариков грабишь, то как тебя называть? И не надо — антисемит. Не надо! Я дело говорю. Вот мы сейчас с тобой по пьяни подеремся в кровь, это я к примеру говорю, потому что на одну бабу загляделись. У тебя будет фингал под глазом, а у меня нос в лепешку. И сразу я буду антисемит, а ты — "просто погорячился".

Фридман хохотал довольный. Говорили и про экологию, и про СПИД, и про национальную идею. Очень интересовало пчеловода клонирование. Здесь Родион Романович выражался очень определенно.

— Клонирование вещь опасная и неизбежная. Раз научились, значит, будем использовать. А это что значит? Как только для восприятия потомства не нужны будут отдельная личность и семья, мы начнем двигаться в сторону муравейника или пчелиных сот. А это значит, будет совершенно другая организация общества! Я про пчел все знаю. У них разумнее, чем у людей быт устроен. Но все‑таки пчелой быть я не хочу. Равно как и муравьем. Так выпьем, Клим Леонидович, за счастье понимать, что мы до этого времени не доживем.

Вот так, под разумные разговоры, думал Фридман, люди и спиваются.

14

Соглядатаем Дашиной жизни и верным другом Фридмана была, как уже говорилось, Лидия Кондратьевна Горшкова, женщина очень неглупая и, как, ей самой на удивление, показала жизнь, цепкая. Однако последнее качество, а именно цепкость, не сразу к ней пришло — жизнь заставила.

В молодости Лидия Кондратьевна была человеком романтическим, бескорыстным и добродетельным до глупости. Зло, в его литературном понимании, она просто отметала, оно ей было неинтересно, поэтому выстроенный ею мир выглядел уютным, несколько зыбким и скучновытым. От доброжелательности и застенчивости она сохранила детскую привычку подсюсюкивать в разговоре, при этом закатывала глаза, пряча от собеседника взгляд, словно роль играла. Всё это делалось как бы в шутку, и большинство тех, с кем общалась Лидочка, потом привыкали и просто не обращали на ее странные манеры внимания, но свежего человека этот театр на дому очень раздражал. Хорошенькая Лидочка жаловалась подругам: "Опять пережила острое платоническое чувство, а дальше — крах".

И еще у нее была привычка… В минуту задумчивости или испуга, который мог застигнуть ее в самое неподобающее время, а именно при разговоре с потенциальными женихами, она устремляла взгляд в пол и отрешенно замирала, сложив на коленях руки с открытыми ладонями. Древние мудрецы толкуют этот расслабленный жест как знак высшего доверия, но Лидочкины руки словно просили подаяние, и потенциальные женихи давали деру. "Она как плющ, — думали они, — ты ей всю жизнь будешь должен, а она тебе — ничего". Так и въехала она одинокой кукушкой в возраст, которой принято называть средним.

С Фридманом Лидия Кондратьевна познакомилась в то время, когда тот был неутешен в горе. Познакомила их Анечка из бухгалтерии: "Видишь мужик? Ты не смотри, что он на возрасте. Замечательный мужчина. Одинокий. Сейчас он неутешен в горе. Поговори с ним. Ты это умеешь".

Фридман месяц назад похоронил жену, дни на работе проводил в мертвой тоске, а вечерами, прячась от дочки, пил. Потом нашел себе занятие, которое странным образом его успокаивало — начал писать маслом портрет покойной. Для передачи сходства он увеличил фотографию жены, разбил ее на квадраты. За спиной стояла маленькая Даша и молча следила за неуверенной кистью отца.

Когда Фридман счел портрет законченным, он спросил у дочери:

— Похожа?

И Даша честно ответила:

— Не знаю.

Он и сам не знал. Изображенная на портрете дама имела вполне пропорциональные лицо и фигуру, и каждая часть тела, а если хотите, деталь, была точной копией фотографии, но вместе это "не работало".

И вот в компании, пили, кажется, по поводу 8 марта, он встретил женщину, которая странным образом была похожа на написанный им портрет. Потом слово за слово… А чем же она похожа‑то? Взглядом, который не был устремлен на собеседника, а все время как‑то юлил, убегая в сторону. Этот прячущийся взгляд показался Фридману таинственным.

На вид — ничего особенного, типовой кадр. Таких полна Россия, на "Доске почета" они висят, удои у них фантастические, а потому в каждой районной газете имеется их клишированное изображение: волосы венчиком, нос вздернут, губешки хлоп–хлоп и уже растянулись в улыбке, миловидная, пожалуй, никакая. Но Лидия Кондратьевна прятала от людей взгляд, и уже этим с точки зрения Фридмана обретала индивидуальность.

В свои тридцать с большим гаком, а проще говоря, почти сорок, она окончательно поняла, что жизнь не сложилась. Жить пришлось с крайне сварливой, глупой и больной теткой, работа, что‑то она там проектировала гидротехническое, опротивела окончательно. И вдруг — Фридман. Утешение он получил сказочно быстро, но внезапный и бурный роман оказался тем бременем, которое нести ему было не по силам. Он постыдно бежал.

Да и то сказать, русские любовные связи сами по себе трагичны. Это у них — секс, а у нас — драма. Лидия Кондратьевна не могла привести любовника домой, тетка была на страже нравственности, заниматься любовью, как говорят у нас сейчас на американский манер, у Фридмана они тоже не могли. Там жила дочь и обитал неистребимый дух высокой тоски по умершей. В гостиницу, как известно, без штампа в паспорте не пускают. И даже закрой администрация глаза на пресловутый штамп, мест все равно никогда нет. Остаются пустующие по той или иной причине квартиры друзей. А в чужих квартирах какая любовь? Здесь только сильнейшие выживают. Лидия Кондратьевна не проститутка какая‑нибудь, а обычная женщина с совковой психологией. Для нее каждый скрип чужой мебели, каждый звонок телефона и крик соседей за стеной, это призыв к тому, чтоб немедленно вскочить с кровати. Главное, успеть натянуть платье, чтоб потом, если что, успеть сделать вид, что ты просто гостья… гостья, и ничего более. А тут еще Фридман, как молодой монах, начал к месту и не к месту склонять слово "грех", тоже мне, моралист нашелся. Лидию не удивил разрыв. Она понимала заботы Фридмана, а потому сочла все происшедшее закономерным.

Дальше скажем словами рекламы: прошли годы… и все тот же чай, все тот же вкус. Словом, они опять встретились. Но прежде объясним, как эти двенадцать, которые прошли, прожила Лидия Кондратьевна.

А сделала она это вполне успешно. Перестройка стала трамплином для деловых людей, и хоть Лидия Кондратьевна не считала себя деловым человеком, ей удалось попасть в струю, а лучше сказать, в колею. А по хорошей колее и худой тарантас пройдет.

Учителем в бизнесе стала подруга Наталья К. Сейчас она со всеми своими миллионами в Америке, а тогда, в начале девяностых у нее была небольшая контора и неисчислимый запас жизненных сил. Лидия называла Наташу "мои университеты". И ведь, кажется, ничем особенно не помогла, только словом, но слова эти Лидия Кондратьевна запомнила как молитву.

Наташа К. учила: если хочешь начать бизнес, необходимо помнить — изначально не потратить на этот бизнес ни рубля из собственных денег. Начинать надо с нуля, с пустого места, а деньги тратить только с процентов, то есть с прибыли. Это раз!

Главное, это придумать, что ты будешь делать. Вариантов бесчисленное множество. Однозначно только то, что конечный продукт ты будешь продавать. Желательно, но на первых порах необязательно, найти человека за бугром, лучше в Америке. Человек, естественно, должен быть из наших. Он в чужой стране тоже мучается и понимает, что корни его дома, и подпитывать эти корни может только Родина. Этого человека надо готовить к тому, что он, хотя бы частично, будет реализовывать твою продукцию за рубежом.

Ты хочешь примеров? Пожалуйста. Я тебе советую использовать ручной труд. Машин на западе достаточно. Лучше, чтоб сделано было ручками. Скажем, вышивка. Причем вышивка не на одежде, потому что одежда должна иметь размеры и хорошо сидеть на покупателе. Тебе больше подойдут скатерти и салфетки к ним с использованием старинной русской традиции. Дальше — ищи вышивальщиц. Это работа — телефонные звонки, личные контакты, ну и так далее.

— Но ведь вышивальцищам надо платить? — робко возражала Лидия Кондратьевна.

Ответ отрезвлял:

— Ни в коем случае! Плата — это потом. На первых порах ты делаешь пробные скатерти, так сказать, эталон. Необходимо ведь понять, подходит тебе эта вышивальщица или нет. Это людям надо очень подробно и доходчиво объяснить. И каждый поймет, что ты просто так, с улицы людей не принимаешь. Претендент должен пройти конкурс. И даже если это блатной — чей‑то родственник, без пробы ты его не возьмешь. Это касается любого вида продукта, скажем, сшить, нарисовать, написать, отредактировать, что хочешь. И продукт на реализацию ты берешь бесплатно! Это правило жирно подчеркни и отправь себе в подкорку. И еще… Тебе все вокруг будут говорить, что вышитые скатерти у тебя не купит никто, потому что Венгрия или Испания завезла этих скатертей немерено, и что фирма Цептер, знаешь такую, вначале освоила металлическую посуду и фарфор, а теперь собирается завозить к нам скатерти невиданной красоты. Никого не слушай! Главное — хорошие вышивальщицы в русских традициях. И начать. А дело пойдет… Слушать надо только собственный внутренний голос… и меня.

Пойдем дальше. Для работы тебе надо будет арендовать помещение. Оно должно быть маленьким, побольше лифта, поменьше кухни, и, конечно, бесплатным.

Как это сделать? Искать человека, которого можно заинтересовать. В разговорах, а их будет несколько, одним никак не управишься, ни в коем случае не упирай на то, что ты хочешь делать деньги. Твоя цель — работать для людей. Ориентироваться надо не на всё человечество, а на локальную его часть — конкретный район Москвы. И в разговоре необходимо ориентировать человека на что‑то хорошее. На чернуху и пустые посулы хозяин помещения не клюнет. Если, несмотря на твои уговоры, он продолжает сомневаться, предложи ему войти в долю, то есть тоже стать учредителем. Мол, пока больших денег нет, вы будете получать свою долю, небольшую, но надежную.

Логика‑то у начальника какая? Половина помещения пустует. Здесь раньше работали люди, "ковали что‑то железное", щелкали на счетах, трещали машинками, пили чай, то есть вели неторопливый канцелярский советский быт. Теперь работники давно уволились и торгуют турецким барахлом на Коньковском и Бирюлевском рынках, а комната пустует. Что он с помещением делает? Да ничего! А в угловой, где старые кресла, фикус и пепельница в виде банки из‑под кильки, он, видишь ли, курит. Эту комнату и проси. Она совсем бесхозная, ее не жалко. А в голове у начальника мысль — а вдруг будет прок? Мало того, что он собирается делать людям добро, так и сам при этом будет не внакладе.

Поняла? По документам у него аренда помещения бесплатная, а на деле он при наваре. И при этом все для народа. И помни, уговаривать надо так, чтобы начальник не заподозрил подвоха. Он совершенно искренне должен быть уверен, что делает доброе дело. Советский человек на слово "деньги" плохо реагирует, оно его раздражает, а на "доброе дело" он готов разбазаривать государственную площадь в любом количестве.

Правило четвертое… или пятое? Я уже со счета сбилась. Будем считать — шестое. В бизнесе можно доверять только браткам, то есть уголовникам. Ни с милицией, ни с ФСБ дел отнюдь не иметь. Эти отнимут, выгонят, присвоят, осудят. Уголовники, конечно, бяки–буки, но у них многолетние традиция подпольного бизнеса и свой кодекс чести. Если им платишь, они тебя действительно охраняют. Но помни, помимо того, что ты им платишь большие деньги, с ними надо еще общаться и при этом считать их людьми. Людьми не на обочине, не внизу, а вполне тебе равноценными. Игра не проходит. Они, как собаки, чувствуют малейшую фальшь в твоем поведении.

Предупреждаю, это трудно. Во–первых, они страшные. Не внешне… Они не просто необразованные и некультурные, Верди не любят и Борхеса не признают. Они другие. Как марсиане. И общение с ними иногда… Трудно, одним словом. А их надо звать в дом, пить с ними чай и разговаривать так, словно у вас не просто общий язык, но и понятия, которые за этими словами стоят.

Семь? Да, семь. Когда дело на мази, надо искать деньги. Банк дает кредит, но ему нужен залог. Запомни, никогда, ни при каких условиях не бери деньги под собственное имущество. Это в рамку и в подкорку. Это главный закон. Нет вариантов, когда можно брать деньги под квартиру, дачу и так далее. Потому что ты не успеешь оглянуться, как у тебя это отнимут. Деньги в банке можно брать только под дело.

— Не дадут! — Лидия положила руки ладонями вверх и замерла отрешенно.

— Их надо убедить, уболтать. В банке тоже не дураки сидят. Анасиса помнишь?

— Какого Анасиса? Ах… этого?

— Этого, этого. Все началось после войны. Анасис пришел в банк и сказал: "Америке понадобиться нефть. Везти нефть надо будет морем. Пришло время строить танкеры".

Ему сказали : "А кто вы, собственно, такой? Есть ли у вас хоть рубль, франк, доллар?" И он ответил: "Не важно. Я буду работать у вас бесплатно. Главное, вложите доллар в первый танкер, который я построю". Кто теперь возит нефть в Америку? Кто самый богатый в мире? Вот так надо делать дело!

— Наташ, ты знаешь, там все было как‑то не так. Я читала…

— Не важно, что ты там читала. Для нас важен миф. И не дрейфь, с банком я тебе помогу. Первые деньги получишь с моей помощью, а дальше — сама. И никогда не соглашайся на беспроцентный кредит. Это опасно. Но это так, к слову. Идем дальше. Получила ты деньги. В банке посмотрят, как ты провернула дело. Удачно, ага… Потом второе дело, потом третье… Здесь очень точно надо вычислить момент. Наступит день, когда банк навяжет тебе такую ситуацию, на которой ты часть денег потеряешь и кредит вовремя выплатить не сможешь. Тебя обкрутят процентами. После этого ты должник банка на всю жизнь.

Ну и наконец…

Не будем длить список до бесконечности. Лидочка все поняла, а Наталья вовремя помогла, и дело пошло. Когда Лидия Кондратьевна встретилась с Фридманом, она была вполне состоятельным человеком. Любовь их была полноценна, и если ее волновали какие бы то ни было проблемы, то они имели уже совсем другой вид.

На ниве бизнеса Лидия Кондратьевна затратила очень много нервов. Вы заметили, как, выходя в жизни на передний край, люди быстро стареют? Вот вам, граждане, очередной премьер–министр. На экране появляется эдакий бодрячок, которому все по плечу — он обещает народу справедливость и верит в то, что пообещал. Месяц пройдет, и с главы государства слезает здоровый лоск, и вот уже, словно патиной, покрыто лицо, и синяки под глазами, и как‑то обрюзг весь.

А Лидия Кондратьевна потеряла волосы. Конечно, она не совсем облысела, но спереди волосы приходилось начесывать, чтоб через них не просвечивала кожа. Находчивая женщина купила парик, очень дорогой, из натуральных светло–каштановых волос. Фридман, простая душа, ничего не заметил. Но одно дело, встречаться от случая к случаю, и совсем другое — совместное проживание. А Лидия Кондратьевна твердо решила сделать Фридмана своим мужем, но из‑за парика оттягивала последнее объяснение. И вдруг — все к черту. Жених бросился в бега. Но и это не страшно. Разлука, если чувства надежны, только укрепляет любовь. Они переписывались с жаром и страстностью молодых, Лидия Кондратьевна была по–настоящему счастлива.

Вот только "дело" Фридмана как висело подвешенным, так таким и оставалось. Братки, то есть ее "крыша", не помогли Лидии Кондратьевне делом, но, как и Наташа, помогли внятным словом. В разговоре она упирала на кличку Дедок, но собеседники пожимали плечами. Нет, не знаем такого, этих Дедков полна Москва. А хоть бы и знали. Деньги должен, значит, отдай!

— Да не брал он никаких денег! Его подставили.

— А ты не подставляйся. А проще говоря, Лидия Кондратьевна, — добавил Серый, он же Сергей, боксер с перебитым носом и персонаж настолько типичный, что зона, откуда он прибыл, воспринималась не как юдоль плачевная, а как гримерская вселюдского театра, — проще говоря, пусть ваш дружок сидит и не высовывается. Жизнь сама куда надо выведет. А искать ваших обидчиков бесполезно.

Она не стала настаивать. Неприятностей было сверх головы, ее фирма ползла по швам. И тем обиднее воспринималось услышанное в словах братков снисходительное недоверие. Вопреки советам Наташи К. Лидия Кондратьевна так и не нашла общего языка со своей "крышей", не смогла войти к ним в доверие, и теперь они кобенились, держали фасон, мол, помочь мы могли бы только по дружбе, а какая у нас с тобой дружба? И вообще, хозяйка, это дело вам не по зубам. Может твой Фридман и не виноват, но он не из тех, кто решает дело силой. И ты не из тех. Даже если мы найдем тебе Дедка с компанией и на хвост им сядем, качественного разговора у вас все равно не получится. Потому что ты, дама, лопух (читай — идеалист) и жизни не знаешь. Боялась она своих братков, что и говорить.

Но беда пришла с другой стороны. Наступил день, когда банк навязал ей такую ситуацию, в которой она не смогла во время выплатить кредит. Ведь предупреждала Наталья! — можно крикнуть в голос. Но Наталья здесь ни при чем, и сотрудники банка не злодеи. Виной было роковое число — семнадцатое августа. Четыре месяца барахталась кое‑как, а потом — все, крышка!

Лидия Кондратьевна не стала заложником банка, ее не опутали процентами. Она осталась свободным человеком. Свободным, но бедным. Кроме пары тысяч долларов, которые схоронила у себя в диване на черный день, у нее не осталось ничего.

15

— День ли царит, тишина ли ночная, — пропел хрипловатым, но приятным баском сосед Полозов и добавил, подмигнув, — Дашенька, вас к телефону… джентльмен.

Поведение соседа настроило Дашу на лирический и несколько игривый лад, и, пока, теряя тапки, она поспешала к понуро лежащей трубке, перед глазами уже обрисовался Вадимов контур и заполнился всяческими, несвойственными душе гаденыша качествами, как‑то: совестливостью, верностью, умением любить… Он нужен ей как прошлогодний снег, но если позвонил, то, стало быть, переживает, а это, хочешь — не хочешь, волновало.

— Даша? Даша Измайлова? — спросил незнакомый мужской голос.

— Положим…

— Вот что, девонька. Я тебе привез привет от Клима Леонидовича Фридмана. Мы с ним вместе шабашили.

И опять, как при разговоре с отцом, тело ее от затылка до пяток обдало теплой волной и нестерпимо заломило виски от набухающих слез. Слово "шабашили" звучало паролем. Оно все объясняло. Конечно, шабашили, строили дорогу в белых снегах. Что же отцу делать на чужбине, как не шабашить?

— Что же ты молчишь‑то? — продолжал мужчина. — Подай голос.

— Как он там? Здоров? — выдохнула Даша. — Я здесь извелась совсем.

— А зря. Здоров он, как бык. И возраст не помеха. Мужик сильный. Он кроме привета еще посылку тебе передал. Говори, куда везти.

И тут в голове щелкнуло, негромко так, настораживающе. Даше показалось, что она слышит этот звук, похожий на клацанье бельевой прищепки. Пружинка растянулась и сжалась, ухватив за хвостик опасную, страшную мыслишку.

— Опять умолкла, — хмыкнул мужчина. — Называй адрес.

— А вы где его видели? — Дашин голос вдруг неприятно охрип. — Отца, то есть…

— Вот встретимся и расскажу.

— Это он дал вам номер телефона?

— А кто же еще? Вот ведь недоверчивая попалась.

— Знаете, я не могу вас дома принять, — зачастила Даша. — Понимаете ли, люди… много. Ко мне родственники из Котьмы приехали. Тетка, племянники… двое. Давайте встретимся…. Нет, нет, не на улице. На улице холодно. В метро. Ну почему вас не устраивает метро? Ах, согласны? Тогда Коньково? — Даша нарочно выбрала станцию подальше от Пригова переулка. Кроме того, Коньково хорошо просматривалось. — Вот и славно. Вы как выглядите? Как вы будете одеты? Ага… поняла. А я буду в шубе. Каракуль такой мелкий. Волосы распущены. Нет, я шапок не ношу. Уже весна на подходе. Я буду в шубе, а в руке у меня будет мороженый судак. Какой судак? Это из классики, из Ильфа и Петрова. Ну что вы привязались к этому судаку? Я просто пошутила. Ровно в семь. Договорились. Второй вагон, если ехать от центра.

Она повесила трубку и отерла пот над губой. Лоб тоже был мокрым, она вообще вся спеклась. А может, дура пугливая, она все выдумала? Нет, и еще раз нет! Отец ни при каком варианте не стал бы посылать ей "посылочку". В предыдущем письме об этом не было ни слова. Были только прежние призывы — живи тихо. И еще целая страница про Достоевского. "Кроткую" он, видите ли, наконец прочел. Нашел место и время! И еще "Бобок". Даша попросила у Полозовых этот "Бобок". Рассказ отвратительный. Про какого‑то психа и покойников на кладбище. Лежат трупы, душа отлетела, а мысли остались. И о чем эти разложенцы мыслят? О сексе… гадость! Нашел что в бегах читать! Но ей‑то что делать? Господи, сохрани! Кто этот человек?

В запасе у Даши было два часа. Во–первых надо изменить внешность. Хотя зачем ее менять, если речь идет о незнакомце? Ладно, не будем тратиться на пустые мысли. Ты сейчас труп, и душа у тебя отлетела. А потому ни о какой каракулевой шубе речь, разумеется, не идет. Шубу из коричневой каракульчи до полу, на пуговках, роскошную, носила Варя. Сочиняя свой мнимый образ, Даша плохо соображала, и потому пользовалась подручным материалом. Непокрытая голова в любой мороз — это тоже Варины заморочки. Впрочем, она в машине ездит. А Даша как раз всю зиму проходила в шапке и только недавно перешла на берет. А что сказала про волосы длинные, распущенные, так это хорошо. Если у шабашника есть ее фотография, то она из старой жизни, и на ней Даша должна быть с длинными волосами. Но с какой стати у этого джентльмена с шабашки будет ее фотография? Дичь, чушь, как в плохом кино! Но как страшно!

Краситься или не краситься? Краситься, но умеренно. Шапку надвинем на глаза. Дубленку не надо… куртку. Серая, неприметная, спортивная… Может, лыжи взять для конспирации? Но какие в марте лыжи? И потом, лыжи остались дома на балконе. Идиотка, девушка с веслом! А про судака она хорошо сказала. Этот тип поймет, что если у нее есть силы шутить, то значит нет места подозрениям. А если она не подозревает, то, значит, и не боится. Да и что они (вот уже и "они"!) могут ей сделать? Народу полно, час пик. Но с другой стороны… "Улицу разбитых фонарей" все видели? Шабашник может взять ее под руку, плотненько так, и сказать: "Гребем к выходу, а пикнешь, мое перо под твоим сердцем". Ой, мамочки!… Какого лешего так сильно наваксила ресницы? И это называется спортивный стиль? Может постучаться к Полозовым? Мол, если сегодня не вернусь, звоните в милицию. Не–ет… Не тот случай. Это в "Разбитых фонарях" рекомендуется обращаться в милицию, а делать это в повседневной жизни, только телефонную сеть засорять.

Народу в метро было гораздо меньше, чем рисовало себе Дашино воображение. Оно и понятно. Трудяги уже дома чай пьют или водку, зрители добрались до партера и амфитеатра, в ресторан и казино еще рано. Хотя кто в казино на метро ездит?

Даша перешла с кольцевой на радиальную и села в четвертый вагон. Она вовсе не собиралась сходить на Конькове. Ей надо было успеть в те короткие мгновения, когда поезд остановится, выпустит пассажиров, а потом тронется, набирая скорость, успеть поймать взглядом и запомнить навек мужчину с посылкой. То, что в руках у него будет какой‑то пакет, хоть кирпич в газете, Даша не сомневалась. "Посылочка" была вещью знаковой, он ее так держать будет, чтоб она издали была видна.

Теперь надо решить важнейший вопрос — стоять ей в вагоне или сидеть. В сидячем положении ей придется вывернуть голову на сто восемьдесят градусов, а это обращает на себя внимание. Но глупо как‑то стоять в вагоне, где полно сидячих мест. Но с другой стороны — кому какое дело? Может, у нее как раз "такой день", а памперсы она не купила. Нет — памперсы это для грудных, а у нее нет денег на "Олвейс". Решено, она стоит в центре вагона, непринужденно взявшись за перекладину и отвлеченно глядя в окно.

Никогда раньше Даша на слышала, как громко в метро стучат колеса. А может, это не колеса, а сердце ее колотится о ребра. Почему пассажиры не реагируют на звук? Они должны все на нее коситься. Следующая станция Коньково. Сердце сейчас зазвонит, как будильник.

Люди выходят, потом входят. Нет его! Просто она приехала слишком рано. В Теплом Стане Даша пулей вылетела из вагона, перебежала на другую сторону платформы и поехала в обратном направлении. На Конькове она вытянула шею, как гусь, но опять не увидела шабашника. Впрочем, народу как на зло подвалило много, и был явный перебор черных курток.

На Беляеве Даша опять села в четвертый вагон, поспешая в опасную зону. На этот раз сидячих мест в вагоне не было. Рядом с Дашей стоял пузатенький дядечка лет под пятьдесят и читал сложенный вдвое глянцевый журнал. На Дашу, вредно ухмыляясь, мельком глянул Пушкин, жирный заголовок сообщал, сколько дней осталось до дня его рождения. "Если что, спрячусь за Александра Сергеевича и этого пузатого", — трусливо подумала Даша.

В лицо ударил свет платформы, и как‑то сразу появились расположенные в центре зала лавки. С дальней, той, что ближе к головному вагону, неторопливо поднялся мужчина с обьемистым, перевязанным бечевой пакетом, и Даша, пискнув про себя, поняла — он! Черная кожаная куртка, красный шарф навыпуск — все, как было оговорено. Высокий, фигура атлета, гладкие, словно набриолиненные волосы. Только бы не встретиться с ним через стекло глазами, а то он сразу все поймет.

Как и предполагалось, Даша спряталась за спину соседа с журналом. Она смотрела на шабашника всего миг, просто удивительно, что так хорошо запомнилась его внешность. Лицо как лицо, даже, пожалуй, приятное. Не старый, лет тридцать пять или около того. Скуластый, да скуластый. Глаза его, яркие и очень внимательные, так и шарили по выходящим, искали девушку в каракулевой шубе. Долго тебе, дружок, там стоять! Да, еще деталь — складочка на переносье. Не морщинка, которая идет вдоль, а именно складочка, положенная поперек. Федька Коклюшкин, знайка из шестого класса, доказывал когда‑то, что такая складка на переносье — признак палачей. Не тех палачей, что маньяки и убийцы, а которые на должности. Какая‑то семья во Франции или в Швеции из поколения в поколение справляла эту должность, и складка у переносья была их родовым признаком. Как, скажем, выступающий подбородок у Габсбургов или огромный нос у Бурбонов. Удивительно, как засорена наша память ненужной информацией, а потом вдруг в неожиданный момент эта ненужная и выстреливает. И что смешно, такая же переносица со складкой была у физика — жуткий тип! Он совершенно замучил Дашу с гравитацией, а потом с оптикой, она никак не могла нарисовать, как пересекаются лучи в линзах. При чем здесь, скажите на милость, Федька Коклюшкин? Почему не трогается поезд? Авария у них там, что ли?

Даша опомнилась, заметив, что сосед опустил журнал и уставился на нее с крайним удивлением. "Извините", — она отлепилась от пузатого, чувствуя, что щеки ее прямо‑таки набухают краснотой. Неужели этот старый дурак подумал, что она к нему прижималась из сексуальных побуждений? Даша отошла к двери и стала кашлять. Никогда она не думала, что кашель может появиться на нервной почве.

Шабашник позвонил в тот же вечер. На этот раз к телефону подошла Ангелина Федоровна, и пока соображала, кто звонит и к кому, Даша успела стать рядом и показать жестами — ее нет дома, нет, нет!.. и неизвестно, когда будет. Дождавшись от старушки понимающего кивка, Даша ушла на цыпочках в свою комнату. Через приоткрытую дверь было слышно, как Ангелина воркует:

— Ей что‑нибудь передать? Ах, сами позвоните? Хорошо. Вечерами она обычно дома. А я кто? Какой любопытный молодой человек. Ха–ха… Я просто соседка.

На следующий день соседи стали жаловаться, что телефон барахлит. Возьмешь трубку: алло, алло!.. а в ответ — молчание. Можно предположить, что их внезапно разъединяют. Один звонок нормальный, потом опять заклинивает. Хотели на станцию звонить, но Марья сказала:

— Там кто‑то дышит! Сима, послушай. В телефоне кто‑то дышит и молчит.

Сима горбатенькая внимательно послушала — правда, дышит. Петр Петрович так и вырвал трубку, обдал молчуна трехэтажным матом. Ангелина Федоровна, уж на что нетерпима была к подобным выражениям, на этот раз не стала морщиться и делать замечания. Даша стояла рядом и тряслась от страха. Она‑то знала, что это ей молчат, ее пугают.

Больше звонков не было. Объявился человек с признаками палача и исчез в никуда. И что теперь делать? Можно, конечно, напроситься ночевать к Виктории Ивановне — доцента с кафедры. Сказать, что, мол, ремонт или тараканов травят. Виктория не откажет, она добрая. Ну переночует она в гостях день–два, а дальше что? Если "эти люди" ее разыскивают, то они устроят за ней слежку, а потом поймают в подъезде. Поймают, увезут, чтобы… О дальнейшем думать не хотелось.

Если с кем‑то стоит посоветоваться, так это с Варей. Ее жорики и митричи люди с опытом, если их уговорить, то они помогут не только советом, но и делом. А Варя — уговорит, она кого хочешь уговорит.

А пока — из дома ни ногой. На работу она тоже не пойдет, при ее зарплате даже бюллетень не нужен. Про учебу вообще забудем. Скажет — заболела, сейчас никто справок не требует. Только бы хватило круп, соли и сахара.

16

Явилась наконец и выглядела как принцесса крови, как коронованная королева некого государства, где обитают юные и раскрепощенные, у которых мода в преддверии третьего тысячелетия замерла в ожидании новых технологий и мировоззрений, а потому сегодняшний крой одежды лаконичен, а фактура тканей сухая и неброская, и только норковый жакет мог подсказать обывателю, что дамочка эта из богатеньких, а потому на надменный вид и неулыбчивый рот вполне имеет право.

И как всегда при встрече со своей копией, Даша почувствовала прилив сил. Теперь можно перевести дух. Варина уверенность в себе передавалась как нечто материальное — из рук в руки. Ошметки вчерашних мыслей и страхов — расплывчатых, студенистых, как медузы, оформились вдруг в четкие фразы, смысл которых сводился к одному — она все придумала. Реальный человек от реального отца хотел передать ей посылку, а она, дура, не пришла на встречу, и человек этот отбыл по своим делам в неизвестном направлении.

А скорее всего не в Варином визите здесь дело. Просто наступило выздоровление. Страхом надо переболеть, как корью, потом все встанет на свои места, а Варя — предвестница этого с трудом обретаемого здравого смысла.

— Я тебя ждала, — в голосе Даши звучало ликование. — Почему ты так долго не появлялась?

— Суета заела. Я попрощаться зашла. Уезжаю.

— Ой! Когда?

— Прямо сейчас, как говорят в американских фильмах. Эту фразу нельзя переводить буквально. Уж очень не по–русски она звучит. " Я умираю прямо сейчас"… или "Я хочу быть любимой прямо сейчас". Никогда не думала, что уезжать навсегда так грустно.

— И с кем ты — прямо сейчас?

— С Митричем. Мы не просто уезжаем, мы бежим.

— И ты с одной сумкой в новую жизнь?

— В новую жизнь я с пятью чемоданами. Они в машине за углом. А сумка — тебе.

— Бог мой, ну зачем мне эта сумка? Я тебя ждала, а не сумку.

За минуту на Дашином лице сменилось несколько выражений, и, в конце концов, оно видимо приняло настолько затравленный вид, что Варя положила ей руку на плечо и спросила с искренним участием:

— Подруга, у тебя неприятности?

— А ты как думаешь? — крикнула Даша с вызовом. — Я к тебе привязалась, я тебя люблю, а теперь ты исчезаешь, и неизвестно, когда мы увидимся. Да и увидимся ли…

— А вот это я тебе обещаю. Вообще‑то у меня виза только на полгода, и Митрич талдычит, что мы вернемся, но я ему не верю. Пока мы летим в Швейцарию.

— С родителями попрощалась?

— Угу… Я сказала, что уезжаю на месяц. Зачем им лишние переживания? Я им напишу. Думаю, что издалека отношения наши будут куда лучше, чем вблизи. А тебе я позвоню. Хочешь за границу? Думаю, что через месяц или около того я смогу оформить тебе приглашение. Через аборигенов. Митрич поможет. Так что делай заграничный паспорт. А там посмотрим. Вот такие у Бога пироги.

"Надо же… вспомнила о Боге, — подумала Даша. — Видимо этот отъезд действительно много для нее значит, и, наверное, пугает. Ну пожалуйся, сестричка! Расскажи, в чем трудности. А потом я тебе расскажу."

Куда там… Делиться бедой не в Варином характере, она такой человек, что в любой среде найдет безопасную нишу. А её, Дашу, куда ни помести, она вечно будет болтаться между небом и землей. И берег, кажется близко, но все плывешь, плывешь, а он не приближается.

— Теперь о наших предполагаемых родственных связях, — продолжала Варя. — Дело у Ростопчиной пущено. Она идет по следу. Если он сыщется, конечно. Позвони ей через неделю. Могут потребоваться еще деньги. Вот пятьсот зеленых.

— Нет, нет! — Даша отгородилась ладонями.

— Хватит! Умеешь ты, Дарья, испортить высокую минуту мелочной суетой, — деньги стопочкой легли на край стола. — В сумке всякое барахло. Тебе пригодится. Что‑то я еще забыла… — она похлопала пальцем по нижней губе.

Вот сейчас, пока она вспоминает, самое время рассказать про события прошлой недели. Страсти в метро на станции Коньково можно представить с шутливой подкладкой. Вся эта беготня из поезда в поезд теперь и впрямь казались смешной. Какой‑то мужик, явно проездом, хотел ей передать посылку от отца, а она напридумывала всяких ужасов и прямо‑таки голову потеряла от страха. Варя бы внимательно выслушала рассказ, наверное, рассмеялась бы, но. скорее всего, скептически поджала губы. Сказала бы: меня просто поражает твоя наивность… и еще — как ты всегда умеешь строить Эйфелеву башню из комаров! Это в том смысле, что делать из мухи слона, у Вари ни одного слова в простоте.

— А твоего Митрича как зовут? — спросила она вдруг.

— Юрий. Юрий Владимирович Митричев, — вид у Вари был удивленный. — Очень известный человек в определенных кругах. А почему ты спрашиваешь?

— А почему бы мне не спросить, с кем уезжает моя сестра?

— Вспомнила, — Варя полезла в сумку. — Я оставлю у тебя российский паспорт. Зачем мне его таскать через все границы?

— А если ты вернешься?

— Тогда я зайду к тебе и заберу этот серпастый–молоткастый. Ну, давай прощаться.

Она неожиданно сильно обхватила Дашины плечи, прижалась щекой к щеке, замерла на мгновение, потом горячо дунула в затылок и прошептала ласково, обращаясь, может быть, к Даше, но, скорее всего, к себе самой: "Не дрейфь".

Провожать до машины запретила — зачем рвать душу? Так и сказала — "рвать душу", и, хотя слова эти были явно не из ее лексикона, на этот раз они прозвучали вполне правдиво и убедительно.

Грустно, ах, как грустно, как томительно и пусто. Как она сказала? Готовь паспорт, я тебя вызову. А ведь это — решение проблемы. Отец пересидит бурю в Калужских снегах, а она — в Альпах. Смешно! Это же смешно и весело. Учеба подождет. Сейчас получить академический отпуск не проблема. Тем более, если она объяснит все, как есть. Варе можно верить, она слов на ветер не бросает. И вообще, что ни есть, все к лучшему.

Теперь самое время посмотреть подарки. Брюки, юбка, кофты, косметика… На дне сумки лежал плотный бумажный пакет, а в нем маленькая лаковая шкатулка из Палеха. На крышке среди заснеженных елок стояла Снегурочка, глаза васильковые, личико чистенькое, конфетная девичья стыдливость и невыразительный характер. Около узких, чуть выступающих из‑под шубки стоп, нахальный заяц изогнулся в прыжке. "Это не подарок, — подумала Даша, — это память, мелкая пластика". Эфемерная, невесомая Снегурочка, кажется, дунешь, и она улетит, была знаковой фигурой детства, когда семья казалась нерушимой и вечной, как луна в небе, и пахло хвоей, мандаринами и надежностью. И особая радость взрослых — ты счастлива? И мы все, вся семья, причастны к твоему счастью. Куда все делось, почему обратилось в прах?

В шкатулке лежало колечко с сердоликом, золотая старинная цепочка с крестиком, какие‑то бусины и маленькая керамическая картинка, на которой были изображены Кижи. Еще в пакете были фотографии. Это, наверное, Марина. Умница, Варя, принесла, как и обещала. Печальная женщина… Вот здесь она явно делает попытку улыбнуться, и не получается. Виной тому скорбные складочки у рта. А фотографии отца нет. Не пожелала Варя рассекретить Виктора Игоревича. Марину мы поставим на полку, а все эти вещички надо положить рядом с паспортом. Варя вернется и получит назад свое добро.

Все, хватит играть в затворницу! Сегодня она начинает новую жизнь. А в новой жизни надо хотя бы поесть по–человечески. Сколько дней человек может обходиться без свежего хлеба?

Из подаренной Варей одежды особых слов заслуживало короткое, на вид бархатное, на ощупь кожаное пальто. Цвет — оливковый. Правда, при вечернем освещении не сразу поймешь, какой у него цвет. Сидит, как влитое.

Даша сунула в карман деньги и отправилась за едой. Час был поздний. Все большие магазины были закрыты, но в конце сквера, на углу Пригова сиял огнями беленький магазинчик нового раскроя, который все по старой памяти называли "стекляшка". Там торговали всем, что твоя голодная душенька пожелает. Хлеб там был всегда "еще теплый", ветчина — свежайшая. Заодно Даша купила помидор, корейской моркови, сдобного импортного печенья и мороженого. Сейчас она устроит себе пир.

На выходе из стекляшки Даша столкнулась с парой, мужчиной средних лет в черном берете, наверное лысину прикрывает, и женщиной, тоже в берете, но в белом. Они весело переговаривались, очевидно у них было очень хорошее настроение, потому что и Даше достались их улыбки.

В замечательном настроении и с глупой улыбкой на лице — отзвуком чужой радости, Даша пересекла улицу, обогнула неудобно припаркованную машину. Назад она решила идти через сквер. А чего боятся‑то? Весь их скверик просматривается насквозь. Раскисшая от талых вод, но вполне проходимая тропинка увлекла ее в колеблющуюся тень деревьев. Даша порылась в пакете, с трудом разорвала целлофановый столбик, в котором было упрятано печенье. С изюмом… и еще с орехами. Вкусно! Она была так уверена в благосклонности к ней судьбы, что даже отлепившаяся от дерева мужская фигура ее не напугала. Высокий, в длинном в темном, длинном до пят пальто, может, просто к стволу прислонился, может, прятался. Он вступил в полосу света и совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки возникло знакомое, приятное лицо с генетическими признаками палача.

Даша не собиралась звать на помощь, да и некому было помогать в этом пустынном месте. Крик — дурнотный, истошный, сиренный вырвался сам собой. Это был не страх, а возведенное в степень чувство брезгливости, когда по телу — мыши, тараканы или чужие руки. О–о–о!

Ноги не слушались, как в дурном сне. Ей казалось, что она бежит вечность, а всего‑то и удалось, что добежать до неудобно припаркованной машины. Боковым зрением она видела, как из стекляшки вышла веселая пара и замерла, вглядываясь в темноту сквера, а потом мужчина стремительно кинулся на ее крик. Сзади лязгнула дверца, цепкая рука схватила за рукав пальто. Она рванулась, кого‑то лягнула ногой, и сделала это, очевидно, ловко, потому что в ответ последовала смачная мужская брань. И тут же короткий удар по затылку… Темнота обрушилась на Дашу с грохотом, и этот грохот отозвался непереносимой болью во всем теле. Последней мыслью было — так и не поела перед смертью по–человечески.

Часть вторая