Через розовые очки — страница 39 из 41

1

Замшевый, затертый по углам до блеска, размером чуть больше кисета, мешок с вензелем, Лидия обнаружила, когда после смерти тетки стала разбирать ее барахло. Мешочек лежал в шкафу под стопкой льняных полотенец. Видимо. когда‑то его стягивали тесьмой, а сейчас он был просто зашит грубыми, спешными стежками. Вензель из переплетенных букв был вышит золотистыми нитками, которые от времени потускнели, а в некоторым местах протерлись, поэтому надо было напрячься, чтобы угадать буквы "С" и "Ф". Ни у кого из родни подобных инициалов не было. Все Горшковы — бабушки–дедушки до революции были деревенскими, какие там вензеля.

Лидия взяла мешок в руки — тяжелый! Внутри что‑то позвякивало нежно, как речная галька. Самое забавное, что она до самой последней минуты не понимала, в чем дело, а из‑за тяжести мешка решила, что в нем награды — значки, ордена, медали. Лидия Кондратьевна аккуратно вспорола уголок. Как из беспечно открытой бутылки шампанского брызнет вдруг искрящаяся пенная жидкость, так и из этого мешка полились под напором, сверкая, драгоценные камни… вначале камни, потом кольца. На дне мешка лежали браслеты. Это было настоящее богатство. Хорошо хоть золотых коронок нет, — подумала Лидия. Вот они — подарочки, вот загубленные души. По этим колечкам и камешкам можно сосчитать, кого Клавдия "спасла". А скольких загубила? Длиннехонький список наверное. И этой гадине мать считала себя всю жизнь обязанной. Лидия запихала камни в мешок и неожиданно для себя выругалась грязным, матерным словом. Никогда она себе такого не позволяла.

Тетка умерла в мучениях, со скорой помощью. Тело ее раздула водянка, живот был огромным, как бурдюк. Жидкость сочилась даже из мертвой, старуха лежала в луже сукровицы. Это так напугало Лидию, что она наняла людей, тело отвезли в морг. Суеты с похоронными делами было много, и Лидия Кондратьевна просила Петлицу помочь. Племянник довольно нагло отговаривался крайней занятостью. На кремацию, правда, приехал, постоял с отвлеченным видом. Родня ждала поминок. Но Лидия сказала жестко: " Вам надо, вы и поминайте".

Кисет с богатством к этому времени уже был найден, и даже одно колечко к бриллиантом отнесено в скупку. Лидия решила, что для своих нужд не использует ничего из этих окровавленных побрякушек, но на похороны Клавдии Захаровны одно колечко разрешила себе употребить. Хозяйка этого кольца, наверное, давно в могиле. Но если бы можно было спросить у нее согласия, ответ наверняка был бы утвердительным. Для всех загубленных душ смерть Клавдии Захаровны, почитай, праздник.

После крематория Лидия приехала в пустую квартиру и опять принялась за уборку. Предметом ее забот на этот раз было окно в старухиной комнате. Ей казалось, что смрадный дух помещения осел на стеклах в виде желтого, гнойного налета: уничтожить его, стереть, чтобы солнцу было легче продезинфицировать всю квартиру. За мытье Лидия принялась почти с вдохновением, но потом активность увяла, стекла упорно не хотели становиться прозрачными, на границах, у рамы появлялись все новые потеки и разводы. И все какая‑то лукавая, не ко времени пришедшая мысль сверлила мозги. Почему кисет был зашит? Ясное дело, старуха зашила кисет, чтобы не было соблазна доставать из него все эти кольца и драгоценности. От жадности? Да уж наверное жаба мучила… Вряд ли здесь имел место моральный аспект. И все‑таки… Отчего не предположить, что старуха стеснялась нажитого подлостью богатства? Стеснялась, смешно, застенчивая такая… Нет, может быть, правда, стыдилась? Иначе с чего бы она в бреду все Бога поминала, и всё словно его уговаривала, жаловалась и просила понимания. И даже про то, что Лидиного отца под расстрел подвела созналась, а про кисет — ни слова. Не может быть, чтобы она забыла о существовании драгоценностей. Или сама мысль о них была так глубоко запрятана в подсознании, так накрепко завязана нитками, красными и зелеными, что и в бреду хозяйке не было туда доступа.

Недаром Лидия была идеалистка и жизни не знала. Мысли о покойной так ее замучили, что она бросила уборку, спустилась к соседнему ларьку и купила бутылку водки. Еще не было случая, чтобы она в одиночестве пила. Но Лидия не представляла, как иначе можно помянуть усопшую. Теперь она уже корила себя, что не заказала отпеть тетку в церкви. Раньше ей сама эта мысль казалась кощунственной, а сейчас мучил вопрос — разве ты судья? Как там?… "Отпусти нам долги наши, как мы прощаем должников наших…" Мы готовы простить всех должников, когда они безликие, и не люди вовсе, а символ каких‑то там долгов. Неужели такие монстры, как ее тетушка, тоже достойны прощения?

Вторая рюмка водки обогатила новой мыслью. Пришедшая в голову идея была разумна и обжигающе правильна. Все эти драгоценности надо обратить в деньги, а на них выкупить у бандитов Фридмана. О, это вполне справедливо. Грязные деньги — грязным людям. Имя Фридмана вызвало новый прилив энергии, желание что‑то немедленно делать. Фридман — это ее золотой фонд, ее надежда. Вот сейчас она выпьет еще рюмку, и баста. С точки зрения поминальных традиций, этого вполне достаточно. А после этого сядет писать длинное и нежное письмо Фридману.

Вот только — Даша… В первую очередь Фридману надо сообщить, как поживает его драгоценная дочь, а уж потом разливаться соловьем в мечтах о светлом будущем. Она тут же набрала номер института. Девица на другом конце провода, что именно девица, а не дама, Лидия поняла по тону, наглому и раздраженному, мол, только от дела отрываете, сказала, что Даша Измайлова у них не работает.

— То есть как?

— Как, как? У нас каникулы. Я вообще вашей Даши не знаю.

— Она что, уволилась?

— Да уж, наверное, не просто так сбежала. Завтра Мария Федоровна будет на работе, у нее и узнаете.

Когда Лидия Кондратьевна набирала номер Пригова переулка, у нее дрожали руки. Она уговаривала себя, что это не от испуга, ничего с девочкой не случилось, и руки дрожат не от страха, просто она перепила. Тетка с того света шлет привет, гадит, как может. К телефону подошел какой‑то пьяный мужик:

— Нету Даши. Давно нету.

— А куда же она делась?

— Это вы у нее спросите. Мне она не докладывает. Комната ее закрытой с весны стоит. Вот здесь подсказывают — с марта.

— Как с марта? — завопила Лидия Кондратьевна, но мужик в Приговом уже повесил трубку.

Как — с марта? — спросила Лидия Кондратьевна уже себя. Она в апреле писала Фридману, что все благополучно, а в мае получила от него ответ. И оба были уверены, что Даша живет в Приговом переулке. Что же делать‑то? Лидия драматически заломила руки, но потом они привычно упали на колени.

Много событий для одного дня, слишком много… Хорошо, что дни летом длинные, все можно успеть, были бы силы. Но сил как раз у Лидии Кондратьевны не было. Она так и заснула сидя и увидела сон, который показался ей вещим. Длинная красивая улица с небом и деревьями. В нарушение всех законов перспективы было видно, что улица бесконечна. И по этой улице уходил человек. Со спины он выглядел молодым и стройным, но Лидия знала, что это Фридман. Ах, как грустно, сказала она себе. Как грустно… На этой ноте и проснулась.

До Пригова переулка Лидия Кондратьевна добралась около девяти вечера. Кнопки звонков у двери — прямо баян. На какую кнопку давить? Весь муравейник собрался под крышу, каждый муравей под свой телевизор. Лидия ткнула наугад. Появилась особа неопределенного возраста в байковом халате, щеки, как лунный пейзаж — все в кратерах.

— Дашка уехала, да.

— Вы видели, как она уходила?

— Я не видела, это соседка видела. Ангелина Федоровна, пойди сюда!

Свеженькая, благоухаящая дорогими духами, старушка, с готовностью сообщила, что действительно видела, как уходила Дашенька — нарядная такая, в норковом жакете, вот тут, знаете, воротник такой стоечкой…

— Откуда у нее норка? — не поняла Лидия Кондратьевна.

— Вам нравится этот запах? — спросила вдруг старушка, поднося к носу свою узкую, худую лапку. — Я новый флакон вскрыла.

— Тиной пахнет, — поморщилась особа в халате.

— Очень, очень хорошие духи, — заторопилась Лидия Кондратьевна, — но я про Дашу…

— А что про Дашу? Какие у нее духи были, не помню, но уж тиной не пахли. А одевалась она нарядно. Богато. В кухню иногда выйдет в каком‑нибудь халатике задрипанном, а потом посмотришь — красотка, ночная бабочка!

Меж тем в коридор подтягивались другие жильцы, тоже желая принять участие в разговоре. Это в отдельных квартирах эгоизм заводится, а тут каждый был готов помочь. Да и интересно, о чем базар?

— Да что ты, Верпална, плетешь? Оборзела на старости лет. Зачем напраслину наговариваешь? Я тоже видела, как Даша в манто уходила. И никакая она не бабочка!

— Да это не та ушла, это другая ушла… А на Даше, когда она уходила пальтишко было, короткое, модное такое…

Лидия почувствовала, что голова ее в буквальном смысле пошла кругом, лица говоривших вдруг превратились в один общий говорящий разными голосами блин.

"А я тебе говорю — одна", — твердила старушка. — "А я тебе говорю, их две", — басил мужской голос. — "Пить надо меньше… Двоится в глазах‑то. В нашем коридоре, при нашем освещении, еще не то увидишь".

— Ее никто не разыскивал? — спросила Лидия, просто так спросила, чтоб перекрыть общий гвалт, но, к удивлению, тут же получила четкий ответ.

— Звонили Дашеньке. Один раз даже междугородний звонок был. Из Испании. Звонила какая‑то Варя. Сказала, что перезвонит.

— Из Испании?!

— И еще молодой человек много раз звонил. Он даже телефон свой оставил. Я записала. Странная такая фамилия. Какой гад обои над телефоном оторвал? А вот, нашла. Петлица его зовут. Вначале он часто звонил, а сейчас и перестал.

— Петлица? А почему, собственно… — Лидия в себя не могла прийти от изумления.

— Дело молодое, — сказал кто‑то кротко.

На сцене появилось новой лицо.

— Уложила Ванечку, — объявила она всем собравшимся. — Вы Дашеньку разыскиваете? Она в отпуске. Я не помню, где, кажется, в Твери. С ней муж по телефону разговаривал. Его сейчас дома нет. Может быть, зайдете, чайку…

— Нет, нет, спасибо. Когда Даша звонила?

— Дайте сообразить… Давно… В апреле, наверное. Или в мае. Это у мужа надо спросить. У него безупречная память.

В машине Лидия Кондратьевна несколько приободрилась. Если Даша звонила, то она, во всяком случае, жива. И не лишилась почки и глаза. Но племянничек хорош! Какое он имеет отношение к Даше? Как он здесь объявился? Не может быть, чтобы этот угорь скользкий завел с ней роман. Откуда он вообще знает, что на свете есть Даша Измайлова? Фридман сдавал квартиру в условиях полной конспирации.

Водитель левой машины попался разговорчивым. На одной ноте с непроходяшей яростью он ругал правительство, Думу и всю эту "приблатненную кодлу". Фамилии сыпались как горох из мешка, и каждой горошине он находил емкое и уничижительное определение. Лидия представила, как он целый вечер развозит по Москве пассажиров и с каждым обсуждает жгучую и незапретную тему, а потом, словно спустив всю накипь, и всех, кто эту накипь производит, в унитаз, спокойно засыпает, чтобы на следующий вечер начать ту же говорильню, украсив ее новыми подробностями. А за подробностями дело не станет. Каждый день — что‑нибудь новенькое и еще гаже, чем старенькое.

Удивительно, но водитель успокоил Лидию Кондратьевну, его гневливые речи пахли стабильностью и как бы убаюкивали. Да, так вот и живем. Если водитель с любым пассажиром может быть так раскован, значит, страх у людей ушел. Люди боятся, но боятся совсем другого. А старый страх перед властью испарился. Вернуть его так же невозможно, как впихнуть в тюбик уже выдавленную пасту. Обидно только, что вся эта ругань, хоть вживую, хоть с экранов телевизора или через радиоволны, воспринимается, как громкая песня на английском языке: передает напор, настроение, но смысловой нагрузки не несет. Когда она звонила в квартиру Петлице, то была уже совершенно спокойна.

2

— Теть Лид, вот неожиданность! Что ж не предупредили? Меня ведь могло и дома не быть. Я сейчас на работе днюю и ночую.

На столе, как на скатерти самобранке, тут же появилась еда, чашки, рюмки и выпивка — выбирай любую. Сервируя стол, племянник, как давешний водитель, без остановки говорил, право, все заразились словесным поносом. Голос Петлицы звучал весело, оптимистически, что никак не соответствовало смыслу сказанного — дела с банком — хуже не бывает, он на грани полного банкротства, и, видимо, скоро придется отбыть в родной Саратов, чтобы попробовать там заново поднимать дело.

— Очень домой хочется, — доверительно закончил он свой треп.

— Вот матери‑то радость, — съязвила Лидия Кондратьевна. — Я слышала, что в твоем банке дела плохи, но уверена, что не настолько, как ты пытаешься мне изобразить. И клиентура у тебя надежная, и "крыша" серьезная, и вклады были долларовые. Так? Я было даже пожалела, что не в твоем банке кредиты получала. Может быть, и помог бы мне вывернуться. Но с другой стороны, что‑то мне подсказывает, что я была права. До тюрьмы бы ты меня, конечно, не довел, но уж обобрал бы полностью. А от племянника это обиднее, чем от чужого человека.

Петлица с видом простодушным и ужасно обиженным тряс головой, пытаясь возразить, но Лидия Кондратьевна и слова не давала вставить.

— Но я к тебе пришла не банковские дела обсуждать. Скажи мне, откуда ты знаешь Дашу Измайлову? Зачем ты ей звонил и какие у тебя с ней дела?

Вопрос этот застал Петлицу врасплох. Геометрия лица его враз изменилась, глаза стали узкими, как щелки, кожа словно забугрилась. Лидия Кондратьевна знала эту особенность, в критические минуты племянник " темнел лицом", как говорили в семье, ярко проступали веснушки и даже проявлялись какие‑то пигментные пятна. Все его простодушие разом испарилось, он набычился, ища какой‑то простой и естественный ответ. И еще почувствовала Лидия Кондратьевна, что племянник напуган и изо всех сил старается это скрыть.

Ей бы промолчать, дождаться, когда Петлица начнет "колоться", но Лидию Кондратьевну смутил этот откровенный ужас, и она, желая помочь, задала следующую фразу.

— Откуда у тебя ее телефон? Шурик, скажи мне честно, откуда ты вообще ее знаешь?

Петлица перевел дух, правду говорить легко и приятно, как говорят мудрецы.

— Телефон она сама мне дала. Давно. Еще прошлой осенью, — и он стал подробно рассказывать, как Даша пришла в собственный дом, чтобы забрать какие‑то семейные реликвии — письма и альбомы.

— Ну забрала реликвии… А зачем ей понадобилось делиться с тобой номером телефона?

Петлица уже совершенно оправился от первоначального шока и без всякой натуги сообщил, что некто Вадим, Дашин приятель, ну, словом, близкий ей человек, прямо телефон оборвал и умолял, верьте, теть Лид, просто заклинал дать Дашин новый телефон.

— Был бы этот некто Вадим близким человеком, он бы сюда не названивал. Он бы знал, где Дашу искать, — с сомнением сказала Лидия Кондратьевна. — Ну и что дальше? Дал ты этому Вадиму Дашин телефон?

— Нет, — быстро сказал Петлица. — Он больше не позвонил.

— Понятно. А сам ты зачем Даше звонил?

— Опять же по поручению Вадима.

— Что‑то ты заврался, Шурик. Кажется, этому Вадиму куда проще самому Даше позвонить. Ты знаешь, что она пропала?

И опять Петлицино лицо запестрело, словно гречкой щеки осыпали, но он не застыл, как в прошлый раз, а стал суетливо наполнять рюмки.

— Давай, теть Лид, старушку помянем. Такой день, а мы все о делах да о делах.

Водка на этот раз шла с трудом, Лидия Кондратьевна даже поперхнулась, а потом долго нюхала яблоко, желая отбить сивушный дух. Закусили… Колбаска была свежайшая… Петлица ел с удовольствием, особенно налегал на оливки. Наливая по второй, он спросил вдруг:

— А вы знаете, где Даша?

— Знала бы, не спрашивала. Мне больше не наливай. И сдается мне, что ты каким‑то боком к ее пропаже имеешь отношение.

— Это каким же боком? — взъерепенился вдруг Шурик. — На что вы намекаете? Сейчас полно народу пропадает. Только и слышишь по телеку, вышла вечером и не вернулась, кофта розовая, пальто бежевое.

— Не пугай ты меня, — прикрикнула Лидия Кондратьевна, но тут же взяла себя в руки, даже на секунду она не хотела представлять этот ужас. — Я одного понять не могу. Тебе‑то какое дело до Даши? Звонишь, беспокоишься. А после этого так спокойно заявляешь — ушла и не вернулась.

— Я потому так спокойно говорю, что знаю — ее не похитили. Она по доброй воле скрылась, только куда — неизвестно, — отбарабанил Петлица с таинственным выражением лица, а потом произнес задумчиво, словно это только что пришло ему в голову. — Может, она к отцу, к этому Фридману уехала?

— А что ты знаешь про ее отца?! — вскричала Лидия. — Говори, несносный мальчишка.

Петлица меж тем не спешил с ответом. Он принялся делать тетушке очередной бутерброд, хоть та его об этом вовсе не просила. Руки его словно гипнотизировали Лидию Кондратьевну. Ведь полчаса воду в ступе толчем, она так ничего толком и не узнала.

— Ну! — прикрикнула она грозно.

— Знаю, что он в бегах, — ответил наконец Шурик.

— И откуда тебе это известно? Даша не могла тебе этого рассказать. Или у вас роман, и она с тобой откровенничать вздумала? — последнее было только приманкой, вдруг Шурик на это предположение клюнет и решит разговориться.

— Ой, — племянник деланно рассмеялся. — До романов ли мне сейчас, милая тетушка. Даша ваша…, ну, словом, совсем не в моем вкусе. Ладно. Я скажу. Тем более что тайна эта меня изнутри распирает, жить спокойно не дает. А виновница всего этого — вы, моя драгоценная благодетельница. Вы одной рукой помогаете, а другой топите.

Не иначе, как само провидение подсказало Шурику выход из трудного положения. А может, и без провидения обошлось, Петлица был очень неглуп и что‑что, а выжидать умел. Вот и в этом, крайне трудном для него разговоре он нашел щелку и бросился в нее со скоростью ракеты. Сейчас он чувствовал себя человеком уверенным и перед чужими тайнами чистым. Лидия Кондратьевна забыла про бутерброд и смотрела на племянника с открытым ртом.

Петлица выждал паузу.

— Вы меня тут про банк спрашивали — как у нас дела идут. Выстояли мы. Долгов, правда, полно, не дыша живем, на цыпочках. Но не в этом главная драма моей жизни. Хотел бы я знать, Лидия Кондратьевна, с какой–такой мыслью вы мне эту квартирку подсуропили? А квартира‑то темная, плохая квартирка… Могли предупредить хотя бы, — он многозначительно замолчал, выпил водки, поморщился и с той же гримасой отвращения продолжал, — они явились ко мне в сентябре. Я это запомнил, потому что доллар уже взвинтился до двадцати с лишком, я тогда даже ночевал в банке, а потом пришел домой помыться, только в ванну залез — звонок. Я в глазок посмотрел — три мужика. Куда же я им буду открывать — голый. Я опять полез в ванну. Через час — опять звонок, но не дверь, а по телефону, зовут Фридмана. Я, естественно, отрапортовал, что, мол, только квартиросъемщик и ничего про Фридмана не знаю. А он: " Чего же ты нас не пустил? Мы же знали, что ты дома. Боишься, что ли?"

Я бросил трубку, зачем мне с дураками общаться, но мужики эти были отнюдь не дураки. В следующий раз они меня у банка подловили и в мою же машину сели. Езжай, говорят, мы скажем, когда остановиться. Я перетрусил страшно, но виду не подал. Не били. Поговорили мирно. Я стоял на своем — знать ничего не знаю, я посторонний человек. Только сказал им зачем‑то, можете, типа того, в ЖЭКе справиться. Правда, это они бы и без меня доперли. Тогда в машине они паспорт, права, все документы взяли… Думал все, хана, это же не восстановить. А они только данные записали, и все назад в бардачок засунули, а потом говорят: "Мы к тебе еще раз придем, только ты не дури, дверь открой, чтоб не ломать. Мы тебе ничего плохого не сделаем, но при условии, что ты будешь вести себя хорошо".

Следующий наш разговор состоялся уже здесь, на этой кухне. Видимо в ЖЭК они уже сходили, потому что твердо знали, что у Фридмана есть дочь. И наказали, что если у меня появятся какие‑нибудь сведения о Фридмановской дочери — Даше Измайловой, то чтоб я немедленно им об этом сообщил. Я сказал, что в глаза этой дочери не видел, и уж если отец в бегах, то и дочь в бегах.

— А они? — всхлипнула Лидия Кондратьевна.

— А они говорят, ты не умничай, а делай, что тебе говорят. А вздумаешь с этой квартиры съехать, мы тебя в твоем банке словим. Твоя квартира теперь явочная, а ты наш Штирлиц. Какая бы родня не явилась, у всех под любым предлогом бери номер телефона, а мы с ними сами разберемся.

Тут логическая цепочка в голове Лидии Кондратьевне четко выстроилась, все звенья цепи сомкнулись, и была эта цепочка похожа на удавку, накинутую разом на их шеи.

Шурику хотелось быть до конца искренним, потому что он сам себе сейчас нравился. Такая вот страдающая сторона. Можно даже сказать — герой. Он совсем было собрался рассказать, что попросил у Даши номер телефона не из‑за Вадима, плевал он на Вадима, а в соответствии с ситуацией. Не помирать же ему, в самом деле, из‑за чужой глупости! Тем более, что сам он с Дашиным номером никуда не высовывался. Более того, он бумажку с цифрами четыре месяца в банке прятал, под дурака косил. Это уж потом… Но строгий тон тетки подействовал отрезвляюще.

— Дальше можешь не договаривать. К тебе пришла Даша, и ты обманом выцаганил телефон.

— Да не выманивал я у нее ничего. Она сама мне его дала. Я же говорил… Вадим прислал письмо.

— Ты говорил, что он, этот Вадим, телефон обрывал. Запутался ты, Шурик.

— Сами вы запутались, теть Лид. Даша взяла семейные письма и исчезла. А троица моя словно растворилась — не звонят. И я носа не высовываю. Моя хата крайняя. Потом явились, опять трое, но уже не те, другие, но по разговору можно понять, что они не с пустого места начали, про Дашу уже все знают. И сразу начали бить. Кавардак устроили чудовищный. Половину сервиза побили, люстру потом тоже новую покупал. И все из шкафов повыбросили — форменный обыск. И записочку с Дашиным телефоном нашли в записной книжке.

— Ты же говорил, что в банке эту бумажку хранил.

Петлица пожал плечами.

— Да вот зачем‑то принес домой — дурак.

Здесь он опять лукавил. Дашин телефон он сразу же прокричал, потому что выучил его наизусть. Мало ли…

Лидия Кондратьевна сидела с серым, как школьный мел, лицом.

— А кто они были — твои гости? Блатные или обычные люди?

— А кто их поймет. Сейчас по языку и одежде блатных даже от милиции не отличишь. И первые, и вторые говорили по–русски, без этих ярких приколов. Может чья‑то крыша, может, бандиты, а может, и ФСБ.

— Ты что плетешь‑то? При чем здесь ФСБ? Фридмана просто подставили. Они на куриных ногах деньги делали. Фирма деньги сгребла, и все разбежались. А этот, пионер старый, остался один с флагом. Слушай, у тебя корвалол есть?

— Нет у меня, теть Лид, корвалола. Так уж перебейся. Я хочу спросить, что ты знаешь про эту фирму? И сам отвечу — ничего не знаешь. Под видом куриных ног можно быть посредником чего угодно. Понимаешь? Чего угодно. И на это "чего угодно" могут быть документы. Мне почему‑то кажется, что именно документы они и ищут. Очень уж как‑то грамотно обыск делали, а что вещи попортили, так душа играла. Вот я и подумал про ФСБ.

После их ухода я день отлеживался, боялся на улицу нос высунуть. А потом позвонил Даше — предупредить, мол: мотай куда глаза глядят. А ее уже не было. Соседи сказали — в отпуске. Я тогда сильно перепугался. Думаю — все, попалась птичка. А потом, уж недели две прошло, а может и того больше, опять звонят бандюги эти.

— Первые или вторые? — с жадностью спросила Лидия Кондратьевна.

— А шут их разберет. И опять вопросы — где Даша, да что Даша? Адрес ее называют — Пригов переулок. Что‑то у них там сорвалось. В апреле вдруг домой наведались: "Нет ли каких вестей?" Повеситься хотелось…

— Опять ты врешь! Почему они так запросто к тебе ходили? А охрана твоя где? Ты же богатый человек.

— Черта лысого я сейчас богатый. А охрана у меня была, да… Только гости всегда так подгадывали, когда я домой без охраны приезжал. С охранником дома ночевать — тоже не обрадуешься. Пашка Рыжий храпит, как… нет в русском языке таких слов, чтоб объяснить, как. Сидит в прихожей и храпит. Второй, Костик — боров прожорливый. Если холодильник битком не набит, его в дом не зови. Он, охраняя, тебя же и съест. Да и не верю я никому.

— А про почку у бандитов разговоров не было?

— Какую еще почку? — зло переспросил Шурик, и Лидия Кондратьевна смолкла.

В эту минуту высочайшего сочувствия Дашиным бедам, можно сказать, скорби, она не столько головой, сколько животным инстинктом почувствовала бесконечное облегчение из- за того, что Петлица ничего не знает об ее истинных отношениях с Фридманом. Так… старый знакомый, попросил квартиру сдать, вот и вся информация. И в какие бы белые, невинные одежды ни рядился племянник, Лидия Кондратьевна отчетливо понимала, что уж ее‑то он бы в первую очередь заложил. Просто это как‑то не пришло ему в голову. Да и те, фээсбешники липовые, тоже лопухнулись. Им бы только спросить — а как ты, милый, в этом доме очутился? Кто тебе эту квартирку порекомендовал? Господи, как страшно‑то! По канату ходим, а канат над пропастью, и узкий, как острие ножа.

— Ты мне вот еще что скажи… Не упоминали ли эти твои гости какие‑нибудь имена. Может, от тебя по телефону кому‑нибудь звонили, — и она стала перечислять названные Фридманом фамилии, особенно упирая на кличку Дедок.

— Да ты что… У них там знаешь какая конспирация! Ни одного слова в простоте. Да и не слушал я их болтовню. Не до того было. Представьте себя на моем месте.

— Не буду. Корвалола нет, так хоть сигарету дай.

— Ты же не куришь, теть Лид.

— Позволяю в трудную минуту.

— А ты хорошо выглядишь. Я еще в крематории хотел тебе об этом сказать, но место неподходящее. Лично у нас в семье мама определяла душевное состояние по волосам. Как по шерсти на породистой собаке. Если волосы блестят, значит, дела хорошо идут, а если тусклые и висят сосульками, значит я в депрессии.

— Я у меня, значит, блестят, — скривилась Лидия Кондратьевна.

— А то…

Догадался, стервец, про парик или нет? Если догадался, гаденыш, и так дразнить меня вздумал… Ее мягкие ладошки вдруг сжались в кулаки.

— А вы сами‑то знаете, где Фридман? — невиннейшим голосом спросил Петлица.

— Что ты? Откуда? Пятая вода на киселе, — заторопилась Лидия Кондратьевна, но тут же одумалась, пора все выворачивать наизнанку и начинать новый разговор. — Ты можешь найти этих людей?

— Нет. Они меня сами находят.

— Ты же говорил — телефон оставили.

— Да они номер мобильника меняют каждые две недели. Сейчас же все разговоры прослушиваются. Может, и нас сейчас прослушивают. Я ни за что не поручусь.

— Вот и хорошо. Не удивляйся, но мне надо встретиться с ними. Да, да, с твоими незванными гостями. Когда позвонят, скажешь им, что, мол, ты ничего не знаешь, ты только посредник. Имени моего не называй. С ними будет общаться сам Фридман. По телефону, разумеется. И пусть они тебе место назначат, где с ними можно будет встретиться.

Шурик смотрел на тетку в таким видом, словно она на его глазах теряла рассудок.

— Ну что ты глаза таращишь? Фридман хочет расплатиться. Тебе за комиссию тоже отстегнет.

— Где же ты эти деньги возьмешь, теть Лид? — печально спросил Шурик. — Или наследство получила?

Ах, не дурак был племянник, не дурак. И уже не жаром, а холодом обожгла Лидию мысль, что сейчас она, именно сейчас, все ставит на карту. Одна надежда, самому Шурику не с руки ее продавать. И вообще, если никому не верить, то и жить нельзя.

И все, хватит. На дворе звезды сияют, за хорошим разговором она совсем забыла о времени. Сейчас в домой, выспаться, а завтра чуть свет — на вокзал. Она едет к Фридману. И слабенькая, розовая, как сильно разведенная марганцовка, мелькнула в мозгах искорка–надежда, а может быть, там она встретит Дашу?

3

Июль выдался одуряюще жарким. Пришла великая сушь. Лес еще бодрился, в сберегших влагу низинках вызрела земляника, а поля, обычное зеленеющие об эту пору сытыми травами, даже косить не стали, зачем зря расходовать дорогой бензин? Над худосочной порослью высились палки прошлогоднего бурьяна, придавая полю нежилой, сентябрьский вид. А ромашки? Разве это ромашки? От цветка осталась одна желтая сердцевина, а лепестки словно ножницами остригли. Засуха!

Огороды тоже угрожали оставить людей без урожая, и трудолюбивые поселяне неутомимо качали воду насосами "Малыш" из многочисленных чистых ключей, бивших из каменистого бедра речного русла. Начальство соседствующего поселка хваталось за голову из‑за невиданного перерасхода электроэнергии, но установленные в избах счетчики наотрез отказывались фиксировать столь высокий расход. Помогали им в этом нехитрые приспособления с нежным названием "жучок". Фридман ставил их всей деревне с необычайной ловкостью.

В деревню направлялись отряды, чтобы застать ворьё врасплох, но весть о появлении наряда распространялась с головокружительной быстротой, и, когда стражи закона являлись в избы, все насосы и шланги были спрятаны, растратчики электроэнергии пили согретый на газу чай или вовсе отбыли в неизвестном направлении, повесив на дверь амбарный замок.

Солнце полыхает, как сбесившееся, ни травинка, ни листок не шелохнутся, небо белесое. Днем стаи ос, мух, какого‑то ядовитого гнуса, вечером, таким же душным и липким, спасу нет от комаров. И еще слухи о саранче и личинках какого‑то прожорливого страшного мотылька — по телевизору показывали. Тот же ящик сообщал о невиданных до сих пор катаклизмах, как‑то наводнениях, граде, ливнях и засухе. Венчик укропа обжирала невиданной красоты гусеница, на капусте прочно поселились белые бабочки, огурцы облепила белесая тля и даже в Дашиных письмах, что стопочкой лежали на подоконнике, обосновались двухвостки — мерзкие твари.

Каждую ночь на Фридмана накатывала аритмия и, держась за сердце, он с яростью клял себя за бестолково прожитую жизнь. Быть на старости лет изгоем и изгнанником — это ли не пытка? И вообще, устал он бояться. Сейчас в Москву ехать рано, жить все равно негде. Но как только он обретет права на свою квартиру и выдворит Петлицу, тут же… А может, и не тут же…

В это тревожное время в деревне по рукам начал ходить некий паскудный журнальчик. Привезли его с собой москвичи. В журнале речь шла не больше, не меньше, чем о конце света. И ведь убедительно написано!

Тема стара, как мир. Сколько стоит белый свет, столько и говорят о его конце. Но в этой статейке не фигурировали Конь Бледный и Звезда Полынь, там вообще не было никакой мистики, а если религия и была приплетена, то очень боком. Некая дама подавала материал бойко и доходчиво, как бы с научной точки зрения. К чести дамы. можно сказать, что в статейке было много ссылок на ученых и обилие знаков вопросов. Сама сомневалась, значит, но молчать не могла. Но особенно автор упирала на здравый смысл. И это у нее как раз получилось. Читаешь про все эти ужасы и думаешь, а почему нет? Очень даже вероятно. Некоторую надежду на то, что это все‑таки бред, внушали разночтения, помимо ссылок на научных авторов, дама ссылалась также на миф об Атлантиде, библейские тексты и Нострадамуса. Как только лекарь объявляет, что лечит все болезни с помощью силы, даруемой космосом, и пиявками, сразу понятно — шарлатан и обманщик. Потому что либо космос, либо пиявки. Эти две "субстанции" одновременно не работают. Либо наука, либо Нострадамус. Ты вправе верить в то или в это, но не одновременно!

В деревне статья имела необычайный успех, и хоть насосы "Малыш" работали в полную силу и отраву на колорадского жука прыскали вовремя, по вечерам, собираясь по домам, люди закатывали в испуге глаза и говорили шепотом: "Пока всё совпадает. Вы помните такую жару? Я не помню. Наверное, мы уже начали переворачиваться". — " Как раз к выборам в Думу и перевернемся" — вторили другие.

Объясним суть проблемы. Почему в одночасье вымерли динозавры, а потом с зеленой травкой во рту отошли в мир иной мамонты? Почему был потоп? А потому, что земля перевернулась. То, что было полюсом, стало экватором, а экватор переместился в Антарктиду.

Виной всему — центробежная сила. Наша Земля- волчок. Под действием центробежной силы вода, песок, донные отложения в океане сползают к экватору. А на полюсах год от года, от тысячелетия к тысячелетию скапливается снег.

Ноев потоп произошел девяносто три века назад — утверждал автор с завидной точностью. Атлантида ушла под воду — восемнадцать тысяч лет назад. В среднем потопы случаются плюс–минус, туда–сюда через восемь с половиной тысяч лет. А мы сколько живем? То‑то же!

Все дело в Грендандии. Чем теплее климат земли, тем больше снега и льда в Гренландии и Антарктиде — на полюсах. Земля — не шар, она чуть–чуть сплющена, в этих впадинках на полюсах снега и лежат. Но достаточно хорошего толчка, чтобы снежные шапки сдвинулись со своего места и поползи к экватору. А что может быть толчком? Ну, скажем, комета… А она прилетит к нам 12 августа, в день полного солнечного затмения.

Конечно, цитировался катрен Нострадамуса, де, в июне 1999 года спустится с небес Царь Ужаса. Страшна ведь не сама комета, а ее осколки в хвосте, каждый осколок величиной с Лужники. И пошло–поехало… Тут же предсказания современных ясновидящих, пророков, шаманов, и колдунов. Эдгар Кейси — величайший предсказатель нашего времени утверждает, что в недрах пирамиды Хеопса есть документ, предсказывающий весь путь человечества, а путь этот кончится в 1998 году. Ну ошиблись предсказатели на год, бывает, но уж в 1999 году конец света гарантирован. Опять же — священный календарь майя. И не забывайте, мы уходим из водного знака Рыбы, тут без хорошего потопа просто не обойтись.

Страшно… Фридман, уж на что был разумный человек, и тот не сразу засыпал по ночам, рисовал себе страшные картины. Эдакий голивудский титаник вселенского масштаба. Журнал был конкретен. В первый день литосферной катастрофы вода в гавани Нью–Йорка поднимется на 75 метров. Но это в лучшем случае. В худшем — дно Атлантического океана наклонится в сторону США, и вода рухнет на бедную Америку. Другая, инерционная волна обрушится на Северо–Сибирскую низменность. Балтийское море начнет переливаться в Атлантический океан, Архангельск будет полностью уничтожен. Далее… Испания станет островом, от Англии останется несколько голых скал, далее… Москва под водой, а с ней Белорусская, Украина, Узбекистан, Азербайджан. А в январе 2000 года произойдет кольцевой разлом земли. Дальше шли еще более фантастические и страшные подробности.

"А ведь это только "географическая" часть катастрофы!" — с оптимизмом восклицала автор. Надо еще помнить, что жалкие остатки человечества лишатся всего — электричества, тепла, дорог, поездов — цивилизации, словом. Все ядерное, что есть на земле — взорвется к чертовой матери. Кончалась статья словами: "Бояться — глупо. Бежать — некуда. Но предупрежденный — вооружен". Чем? — хотелось бы знать.

В этом же журнальчике сообщалось, что Лолита разводится с Сашей, драматург Инин боится холодного моря, а Филипп не мог присутствовать на празднике дня рождения Арбакайте (всенародный праздник, надо же!) по каким‑то своим сугубо личным, концертным делам. И эти мирные слова утешали деревню. Пожалуй, огород все‑таки стоит поливать.

Фридман в конец мира никак не верил, а потом и на приближавшееся солнечное затмение мысленно наплевал. Пусть живут, как хотят. Огород ему поливать не надо просто потому, что его у него нет. Деревня трудилась, а он бездельничал. Хорошо…

Река от засухи обмелела, но ключи, ее питающие, были по–прежнему полноводны. Пробиваясь к большой воде, ручьи промыли в каменных берегах глубокие овраги. Склоны оврагов поросли молодыми березами. Ветер клонил пушистую крону, и казалось, что березы неторопливо и осторожно движутся к реке, но все никак не могут спуститься и подойти к воде вплотную. В том месте, где ключ выбивался на поверхность, запустив корни в свежую воду, стояла огромная, вся в багряных ягодах рябина. Ключевые воды даже в это безумное лето дали зонтичным травам вырасти в полный рост. Осы где‑то рядом гудят, ручей поет.

В молодости часто думалось — какая она, старость? Наверное, гадкая, но углубляться в эту тему не хотелось, потому он тут же переводил стрелки в свое время и жил дальше, поигрывая мускулами. Теперь вот доплыл до дальнего берега. Там болит, здесь ноет… Но все это только разговоры. И на краю жизни можно жить. Иногда только потрясает непохожесть себя теперешнего на себя же прежнего. И не только потрясает — унижает. Начинаешь стесняться своей оплывшей фигуры, сосборенного морщинами лица, неизбежной неряшливости в одежде, все почему‑то к штанам солома пристает. Но вообще‑то все не так плохо.

Самому‑то себе можно сознаться, что жизнь его в деревне сложилась вполне счастливо. А угрозы — почку отнимем, глаз вынем — глупости все это. Может быть, и во благо, что всё так случилось. Не напугай его клиенты до полусмерти, он бы остался в городе, нашел бы какую‑нибудь пыльную, глупую, почти бесплатную работу и тянул лямку, чертыхаясь и проклиная все и вся. И, конечно, ему просто в голову бы не пришло приехать в деревню. Жизнь его сюда сама вытеснила. И еще подумалось отвлеченно про синие бусы на потной, загорелой шее.

Только бы у Дашки было все хорошо! Ради нее теперь только и стоит жить. Ну и Лидия, конечно, преданный друг… чудная женщина. Но только поздно ему на старости лет думать о женитьбе, а амуры крутить, когда челюсть вставная, это, простите, смешно.

Коровы пошли по верхней дороге, подняли пыль, никакой идиллии — ни пастуха, ни свирели, малое стадо пасли по очереди деревенские старухи. Старый раздолбанный уазик промчался, имитируя бешеную скорость, вернее проскакал по дорожным кочкам, как себе Пашка задницу до синяков не отбил.

В палатках, расположившихся на другом берегу, туристы вдруг на полную мощь включили магнитофон. Музыка была нахальная, безапелляционная. Тишина разрушилась на глазах. И ведь в бурьян от музыки не спрячешься, она вопит под каждым кустом. Фридман встал, отряхнул брюки и неторопливо направился вверх по взгорку. Уазик промчался в обратном направлении. У бывшего сельпо, давно купленного москвичами под дачу, он вдруг встал, как остановленный на скаку конь, и потрясенный Фридман увидел, что из него вышла Лидия и застыла, озираясь.

4

Спит дом в Приговом переулке, и только Полозов, любитель отвлеченных идей, не может уснуть. Кашляет он не от курева, а от бронхита. Простудиться в такую жару! Фанты холодненькой попил, гланды и взбунтовались. Шепотом чертыхаясь, опять кашель рвет грудь, он вылез из постели и поплелся на кухню, поставил чайник на газ. Потом сел и задумался: почему у нас, у русских, так? Петр I убил сына, Иван Грозный убил сына. Понятно, нехорошо, и проклятие пало на голову Рюриковичей и на весь приплод Романовых. Кашель опять вцепился в бронхи. Где‑то тут у Машки мед был.

Так о чем я? А… вот. И триста лет потомки пытались понять Петра, имел ли он право или не имел право убить сына во имя процветания нации. И фильмы делают об убийстве сына, в одном Алексей — откровенная дрянь, слизняк, идиот, такого и убить не жалко, а в другом фильме Алексей уже образ–загадка. И все мучаемся, и всех жалко и люто до страсти, и по колено в подлости.

Возьмем другой пример. Англичане, "Лев зимой", вчера по кабельному показывали. Замечательная пьеса, хорошо экранизирована. Речь идет о Генрихе II Плантагенете, батюшке незабвенного Ричарда Львиное сердце. Сыновья у этого Генриха откровенные тщеславные подлецы, матушка — жена Генриха, та еще интриганка. Сам Генрих — почти чудовище. И все на экране обаятельны. Да и миф о них — люди как люди. Ни о каком патриотизме ни слова. Зритель им сочувствует и думает — ловко написано, ловко поставлено. А у нас все о патриотизме и о любви к отечеству, все о том — имел право или не имел право.

Находятся умники, говорят, православие виновато. Мол, у протестантов образец добродетели труженик и накопитель, а у нас — юродивый, который не только богатство, но и мозги Господу отдал. Эфиопы тоже православные. Посмотреть бы, как они живут. Как на лабораторию… Неужели в Эфиопии идея патриотизма тоже главенствующая?

Фактор пространства безусловно играет здесь роль. Большие просторы — большая ответственность. Опять же — климат. В Эфиопии тепло даром дается, а мы должны его мускулами и потом зарабатывать. Морозы подталкивают к объединению и патриотизму. Тяжело живем, тяжело… И потом, в Эфиопии, бардак почище нашего.

Главное, не верить рекламе. Ведь они, паршивцы, не просто шампунь и прокладки пропагандируют. Они внедряют новый образ жизни, новое мышление. Стремись к самому лучшему! На первый взгляд правильно и совсем безобидно. А это что значит? Немедленно руби старый письменный стол и покупай новый, освобождайся от целых и совсем еще приличных штор, чашек, пиджаков, ну и так далее, чтобы купить все новое, лучшее, дорогое. А для того чтоб это все купить, вкалывай с утра до вечера в ущерб чтению и самой возможности просто посидеть тихо и подумать о жизни. Не говоря уж о том, что ради этого "стремись к самому лучшему" мы без зазрения совести грабим недра.

Пока у нас этот лозунг не проходит. Нет такой силы, которая заставила бы советскую женщину надеть в сапоги целые колготки. Есть у них здоровый инстинкт донашивать до конца, до пыли. Но это пока мы бедные. А если, не приведи Господь, разбогатеем? Тогда будем по двадцать часов в сутки работать на помойное ведро.

Петр Петрович вошел в кухню в подштанниках и сильно полысевшей меховой кацавейке. Он явно не допил и смотрел теперь на весь мир с гневливым прищуром.

— Закурить есть? — спросил он, не скрывая раздражения.

— На.

— Цены на сигареты повышают. Слышал?

— А чего слышать? Глаза есть.

— Крадут все, вот и цены растут. Ни у кого нет сознательности. Ведь до чего страну довели, а? Цены надо остановить. Пересажать всех. А тут, видишь ли, смертную казнь отменяют. Я бы их сам всех поголовно перевешал.

— За что?

— А вот за то. Не воруй.

— Всех?

— Всех.

— И меня?

— Тебя вешать, только веревку тратить. Выпить есть?

— Нет.

— Я бы сходил, — сказал Петр Петрович с неожиданным энтузиазмом. — На углу ларек все ночь работает.

— Что ж не идешь? Мани–мани?

— Чего?

— Это в смысле, чтоб я тебе рублик–два. У меня тоже нет. А Машку будить я не буду.

— А что твоей Машке сделается, — дальше пошла безобидная, ласковая матерщина.

— Не можем мы без огненной воды разговаривать, — усмехнулся Полозов.

Петр Петрович обиделся, сдвинул брови, отчего они стали похожи на не к месту выросшие буденовские усы и, явно отвергая насмешку Полозова, важно произнес:

— Во Франции наш самолет на ихней выставке екнулся. И тут вредители.

— Наш главный вредитель — природа человеческая. Человек — главный враг себе. От этого и бедность.

— Говорят, у них хорошо живут, а спирт в аптеках вообще бесплатно.

— Европейские политики выдвинули лозунг — Европа без бедных, Золотой миллиард. И вся планета чтоб на них горбатилась. А все хорошо жить не могут, потому что на шарике перенаселение.

— Это у нас‑то перенаселение? — удивился Петр Петрович. — Да у нас земли непочатый край. Пространство, — он широким жестом обвел рукой закопченную кухню.

— Да пространство это не больно пригодно для жилья. Мы — единственная нация в мире, которая живет на берегах Ледовитого океана. Ледовитый — слово‑то какое. Канаду не считай, у них зимы мягкие, а у нас сорок девять процентов вечной мерзлоты.

— Да плевать мне на эту цифру — сорок девять. До полста не дотянули… — взъярился Петр Петрович. — У нас есть один Чубайс, и этого достаточно. Пока его не повесят, о хорошей жизни можно не мечтать.

— Почему именно Чубайс?

— Да любого из них возьми… хоть Ельцина, хоть Горбачева, мне по фигу, — Петр Петрович опять злобным взглядом обшарил кухню, задержал взгляд на подсолнечном масле, форма сосуда напоминала о сущем. — Все у нас не так — и земли плохие, — сказал он с обидой, — и океан не соленый, и луна светит вполсилы… натощак. Такой вот подавляющий факт, — он поднялся, и, хромая от негодования, поплелся в свою комнату.

Полозов закурил еще сигарету. Ему хотелось вспомнить, о чем он думал до прихода Петра Петровича. Какая‑то мысль была… может и не очень мудрая, но красивая. Мысль эта, при полной ее абсурдности, не унижала, а даже как‑то возвышала. Заболевает он, что ли, окончательно? Может, и температура поднялась. Из‑за шкафчика Ангелины Федоровны выползла вдруг эмблема третьего тысячелетия — песочные часы в виде троекратной римской цифры десять, эдакое выразительное перекрестье. Две первые цифры были закупорены, а в третьей песок сыпался прямо в вечность, мол, время пошло. На эмблему был объявлен всемирный конкурс, победили русские… Талантливый народ! А сейчас, в эти самые минуты, из вторых, еще не окончательно закупоренных песочных часов, высыпаются последние песчинки.

Ему вдруг ужасно жалко стало уходящего столетия. Это что же получается? Пройдет несколько месяцев, и об Шукшине можно будет сказать, что он жил в прошлом веке? И "Мастер" с "Маргаритой" тоже сразу отодвинуться на сто лет назад, и Окудажава. Про Достоевского вообще страшно подумать — двести лет назад, почти рядом с опричниной. А как же "возьмемся за руки, друзья"? И с кем теперь браться, и где плечо друга? В затылок дышит всякая мразь. И ведь главное, совершенно трезвый, а мысли, как у идиота.

Странно, что на таком расстоянии, входная дверь от кухни в пятнадцати метрах, а то и все двадцать будет, коридор коленом изгибается, он услышал, как повернулся в замке с мягким щелчком ключ. А может, он просто присочинил для красного словца, что услышал? Уже звуки всякие мерещатся… Спать надо идти, спать… Пробираясь к своей комнате впотьмах, он увидел в отражении лунного света темную фигуру. Сам‑то Полозов рассказывал потом, а повторять ему пришлось несчетное количество раз, что пошел он именно на звук замка и думал при этом — а не грабитель ли пожаловал в их спящий дом? Мысль была шутливая, что у них грабить‑то? И тут как раз он увидел фигуру, обомлел и крикнул в голос:

— Вы кто?

— Ой, как вы меня напугали! Перебудите весь дом. Что вы орете?

Он узнал Дашу.

— Д–а–а–шенька! Вернулась! Вот славно. А мы уж и соскучились. Где вы пропадали? Хорошо отдохнули? А где ваши вещи?

Он потом рассказывал, что Даша не ответила ни на один из его вопросов и только тяжело дышала в темноте, и даже, кажется, вхлипывала. Но это все задним числом вспоминалось, при ответах на прямые вопросы, а сам он в первый момент ничего этого не заметил, а только обрадовался страшно — вот, есть человек, с кем поговорить можно в бессонницу, и, конечно, Даша не будет клянчить у него деньги, а Марья не будет ревновать, шут ее поймет, почему именно к Даше она не ревнует. Но главное, лучшей слушательницы, чем Дашенька. во всем мире нет.

— Что же это вы ночью? Прямо с вокзала? А у меня чай горячий и мед. Есть еще варенье сливовое. Я сейчас посмотрю в холодильнике, не исключено, что Марьина ватрушка осталась.

Даша не сопротивлялась и без всяких отнекиваний пошла на кухню. Пошла, не заходя в собственную комнату, и Полозов вспоминал потом, что вроде бы ей и не хотелось туда идти. Чай подогрели еще раз — до крутого кипятка, ватрушки осталось совсем мало. Полозов поделил кургузый кусок пополам, чтобы было что Ванечке наутро подать.

А дальше пошел разговор, временами обычный, но по большей части, странный донельзя. На свету Полозов сообразил, что на отвлеченные темы сейчас беседовать с Дашей не стоит. В самом первом и обычном ее вопросе прозвучал надрыв, она каждое слово произносила через запятую, а сама выглядела какой‑то совершенно размягченной, безвольной. Помнится, ему даже пришла в голову мысль про наркотики.

— Ну… как вы здесь живете? — спросила она.

— А мы, моя ласточка, не живем. Мы выживаем. Такая у нас, у россиян теперь скрепляющая идея.

— Меня никто не искал? Сюда не приходили… такие… люди?

— Никто не приходил. А кого ты ждешь?

— Я вот именно… никого не жду.

— Правда, кажется, тебя искала какая‑то женщина. Не знаю, кто. Меня тогда дома не было.

Слова про женщину Даша оставила без внимания, видимо, ее волновали только мужчины.

— Я вам сейчас одну вещь скажу, только это тайна. Я не в отпуске была, и не в Твери. Я пряталась.

— От кого?

— От этих людей, которые могут прийти, — сказала Даша с брезгливой гримасой, и тут Полозов, сочувственно к ней наклонившись, понял, что она пьяна. Правильнее будет сказать, была пьяна, потому что хмель вроде и выветрился, но запах перегара, столь чуждый Даше, остался.

— Где вы напились‑то? — спросил Полозов весело, стараясь сбить ее с мрачной точки. — Я вас пьяной не видел никогда.

— Я сама себя не видела, — согласилась Даша. — А когда увидела… омерзительная картина. И теперь не знаю, как жить дальше. А мне никто не звонил?

— Было, было… Полозов с готовностью рассказал про заграницу и неведомого Петлицу, который жаждет немедленного общения.

— А чего Петлице надо?

— Это он вам сам скажет. Телефон на обоях написан.

— Да знаю я его телефон.

— Он так и говорил. На стене написан рабочий. И велел непременно, сразу же…

— Ну до утра‑то он подождет. Плевать мне на Петлицу… Дело в том…

Знай Полозов, как важны все подробности, все случайно оброненные Дашей фразы, он бы не только запомнил все в точности, но и в дневник занес, была у него такая привычка — переводить услышанное в буквы. Но в ту ночь ему и в голову ничего подобного не пришло, и все Дашины слова он воспринял не более чем метафору сильно пьяного человека. Да и как прикажете понимать фразу о том, что она живет чужой жизнью. А все мы как живем? И еще… она все время бежит, и не может остановиться, ей негде приткнуться, потому что она украла имя… или у нее украли. Все эти излияния он отнес за счет хмеля, который внешне почти исчез, но в мозгу продолжал свою разрушительную работу. Поэтому Полозов беззаботно завалился спать, а когда утром встал, Даши уже не было. И ушла она не в магазин, не на минутку, а как бы навсегда.

5

Вслед за Полозовым рассказ продолжила Сима. Ей нравился Фридман, нравилось выражение его лица, сосредоточенное и одновременно доброжелательное, как бы подбадривающее — я вижу, ты убога и горбата, но именно поэтому и верю каждому твоему слову, и прощаю в твоем рассказе не относящиеся к делу подробности. Счастливые люди эгоистичны и беспечны, они слишком много думают о самих себе, а убогий человек всматривается в мир внимательно, потому что откуда еще черпать силы для жизни?

Да, именно так, на будильнике было семь с небольшим, как раз по НТВ шла передача про убийства, криминал, одним словом, она ее каждое утро смотрит, когда садится за машинку. Это зимой позволяешь себе понежиться, потому что темно и глаза болят за строчкой следить, а летом — главная работа, можно хоть по двадцать часов шить. Правда, новое сейчас мало шьют, новое теперь в магазинах покупают, потому что ткань продают по такой цене, что простой человек не подступится. А перешивать много несут — то юбку обузить, то платье приталить — худеют люди, такая жизнь.

— Ну дальше, дальше, — с разражением всунулась женщина, миловидная, одежда неперешитая, а новенький импортный трикотаж.

— Я пошла на кухню за молоком для кошки. Моя комната рядом с телефоном, очень удобно, когда заказчики звонят. Вышла я с блюдцем, смотрю — Дашенька набирает номер.

— А почему вы думаете, что она звонила именно к Петлице, — опять перебила Симу женщина.

— Так она по стене пальцем водила. Там, где его телефон записан. Там этих цифр целый забор. Я прошла на кухню, иду назад с молоком, а она кричит в трубку: " Вы откуда знаете? Объясните все толком!" С раздражением кричит, знаете так — с надрывом. Потом трубку повесила и чуть не плачет.

— Она вам не объяснила причину своих слез? — вежливо спросил Фридман.

— Да она не плакала, а только была как бы на пределе. Спрашивать я ничего не стала, позвала к себе чай пить. А она говорит: " Нет, спасибо. Я очень тороплюсь".

На женщину Сима старалась не смотреть. Эта Лидия Кондратьевна, также, как Фридман, вслушивалась в каждое слово очень внимательно, но в выражении ее лица было что‑то лишнее, не подходящее к ситуации. Про актеров в таких случаях говорят, что они "неубедительны". Откуда было Симе понять, что для Лидии Кондратьевны весь этот рассказ был сущей пыткой. Фридман не знал, что Петлица был носителем только отрицательной информации, Лидия поберегла нервы жениха и о подвигах своего племянника нечего не рассказала. Что случилось на этот раз?

— И это все?

— Это все, — согласилась Сима, — если что вспомню, потом расскажу, — добавила она, явно цитируя увиденный по телевизору детектив, и Лидии захотелось, тоже цитатно, объявить — "все свободны!", но Фридман опередил:

— Спасибо вам большое. Я надеюсь, что у Даши все благополучно. Просто мы разминулись.

Полозов, Мария и Сима дружно поднялись и вышли.

— Чем скорее мы отсюда уедем, тем лучше, — сказала Лидия. — Эта комната не внушает мне доверия.

— Я должен позвонить Петлице.

— Я сама позвоню.

Он не возражал. Лидия ушла в коридор, и Фридман порадовался возможности остаться один на один с Дашиным жильем. Он все пытался уловить, почувствовать недавнее присутствия здесь дочери. Почти год, Боже мой, почти год прошел… По утрам она смотрела на этот вяз, потом всовывала ноги в розовые тапки, ах, как беспомощно они сейчас смотрятся подле дивана, и бежала занимать очередь в ванную, чтобы почистить зубы. Часы стоят. Они показывают не время, а миг, когда дом умер. Бедный фикус почти засох, но ствол еще зеленый. Фридман пощупал землю в кадке — влажная. Перед уходом Даша вспомнила, что цветок нужно полить. Значит, ничего страшного не произошло. Когда люди бегут от настоящей опасности, они забывают подливать воду в фикусы.

Он прошелся по комнате, заглянул в шкаф, на плечиках аккуратно висели незнакомые ему наряды. Дашка стала модницей, подумал он, и чем‑то эта мысль была ему неприятна. Никто из соседей не говорил прямо, но намеков было хоть отбавляй: норковый жакет… куда‑то исчезла, потом явилась неизвестно откуда — пьяная. Дорогие мои, нравственные качества моей дочери не обсуждаются. Все ваши намеки говорят только о том, что у нее появились некие трудности. И с чего это вдруг Даше звонит Лидин племянник и дает распоряжения? Цепкий юноша, деловой, неприятный… Что в нем Дашка нашла? В следующий момент Фридман выкинул племянника из головы, сознавшись, что пустил мысли по этому безопасному руслу потому только, что до дрожи в коленках боялся за Дашку.

Он не хотел ехать в Москву, о чем и заявил Лидии. Действия одного ряда — ворваться, вломиться, вклиниться, это когда в мягкую сочность арбуза — топором. Именно таким был ее неожиданный приезд — и сладко, и ни к месту. Пока по деревне шли — удивлялись и радовались, а как вошли в закрытое помещение — смутились, и стало грустно. Припав к его груди, Лидия начала жаловаться. Про распад своего "жалкого бизнеса" она рассказывала с юмором, про болезнь и смерть тетки с ожесточением, а потом вдруг стала нежно плакать, при этом улыбалась и говорила, что непременно его спасет. Она толковала о свободе и цене этой свободы — драгоценностях в потертом кисете. Вначале Фридман отказывался понимать, какой–такой клад, какое к шуту, грязное наследство? А когда наконец понял, категорически отказалась принимать помощь из мягких Лидиных рук.

— Вот ведь гадость какая!

— И я говорю, — с готовностью поддакнула Лидия. — Эти камни надо отмыть, как теперь говорят. А где же их отмывать, как не у твоих бандитов?

— Я не могу принять от тебя такую жертву.

— Какая же это жертва, Клим?

— С наследством, если обратить его в деньги, ты могла бы начать новое дело.

— Какое? Эти драгоценности обитают под чертовым знаком. На них разве что личный маленький ГУЛАГ с бараками и колючей проволокой можно организовать. Такой вот личный бизнес.

Даже из вежливости Фридман не хохотнул, а продолжал с мрачным видом твердить, что он один ответственен за свои ошибки и отвечать за них тоже намерен один.

Фридман лукавил. Не в теткиных драгоценностях было дело. Просто они появились не ко времени. Он решил начать новую жизнь. Этот год в деревне многому его научил. От бандитов можно откупиться и другим способом (жизнь подскажет), но это при условии, что они его найдут. А пока… кишка тонка. Фридман решил остаться в деревне навсегда. Фермерствовать в этом благом месте — что может быть лучше? Московскую квартиру как сдавал, так и будет сдавать, это даст некоторой доход, на первых порах он необходим. Взять землю в аренду сейчас не проблема. Он разведет всякую живность: кур, гусей, овец, кроликов и пчел. На это уйдет года два, не менее, он видел, как это делается. Опыт Родиона Романовича, как говорится, в его распоряжении. Трудно, да… но он никогда не боялся трудностей. Просто удивительно, что он этого уже не сделал. Словно ждал чего‑то, и именно приезд Лидии перевел его замысел из области мечты в практическую плоскость — хоть завтра беги в сельсовет… или как там у них теперь это называется.

Конечно, он отдавал себе отчет в том, что Лидия вряд ли согласится жить в деревне, она городская, а потому, как фонтан — эгоистка. Бескорыстно предложенный теткин кисет говорил об обратном, но сейчас об этом думать не хотелось. И тем более не хотелось что‑либо объяснять. Да, первое время он очень тосковал без Лидии. Ее письма из Москвы были живительны. Но время — лучший лекарь. Уже весной он поймал себя на том, что пишет про любовь, скорее, по инерции, чем тоскуя.

К этому времени в голове уже пульсировала некая мысль, как бы предвестие, а если хотите, тезис, что по Гегелю есть исходная ступень диалектического развития. Мысль эта была столь расплывчата, что до времени не хотелось облекать ее в слова. Так только — дуновение… Она касалась учительницы на пенсии, вдовы со странным именем Павла Сергеевна. У нее было справное хозяйство, очень прямая спина и ярко–синие бусы на теплой, всегда вспотевшей от неустанной работы шее. Никаких таких слов меж ними сказано не было, Фридман только ходил к ней за газетами, пару раз яиц у нее купил. Но деревня не город, здесь все на виду, и баба Настя не единый раз говорила: подрули к Павле, все знают, что она на тебя глаз положила. Фридман только посмеивался про себя, но мечта о фермерстве и красивой жизни на природе оформлялась, принимала четкие очертания и даже дарила подробности.

Намедни он к Павле ходил картошки купить.

— Так не созрела еще, Клим Леонидович. Я вчера копнула — горох.

— Я на молодую и не рассчитывал. Я старую картошку прошу.

Пошли в погреб, что стоял через дорогу в саду. Он сказал : "Давай я полезу вниз". А Павла: "Нет, я сама. Картошка вся скукожилась и ростками оплелась. Очистить надо". — " Так я и очищу". — " Не найдете вы там ничего. Слева там для поросенка мелочь отложена, а крупная у меня рогожей прикрыта". Такой вот состоялся трепетный разговор. Кончилось дело тем, что в погреб полезли оба, он первый, Павла за ним. А потом она стала на лестнице юбку руками поддерживать, и с крутой лестницы прямо ему в руки упала. Тело крепкое, ладное, влажная шея блестит. За ведро картошки деньги брать отказалась категорически…

А тут вдруг он должен на какие‑то сомнительные драгоценности купить себе призрачную свободу и уехать в ненавистный город, опять искать работу, получать за нее копейки… Нет, и еще раз нет!

Утром опять вернулись к этой же теме. Лидия была необычайно деловой и четкой.

— Сейчас разговор не о том, согласен ты или не согласен отдавать бандитам теткины драгоценности. Главное — найти тех, с кем мы должны расплатиться. (Конечно, Фридмана тронуло это — "мы"). А одна я не найду. Искать негодяев надо вместе. Я приехала за тобой. Завтра же мы поедем в Москву.

— Нет!

И тогда она сказала про Дашу. У Лидии хватило ума не произнести слово "пропала". Она просто сказала, что Даша не живет в Приговом переулке, что она уволилась с работы, и где сейчас обитает — неизвестно. Фридман не поверил, он был уверен, что в Москве все как‑нибудь само собой объясниться, а тут вдруг появились новые вопросы.

Лидия вернулась в комнату, не удержалась, провела пальцем по пыльному экрану телевизора, хотела сесть, но передумала, стул тоже был пыльным. Дашину комнату она уже ненавидела.

— Шурика нет ни дома, ни на работе. Слушай, поедем ко мне. Я не могу здесь звонить, соседи шмыгают мимо и прислушиваются. У всех ушки на макушке. Поедем ко мне и оттуда позвоним.

— Сейчас, поедем…

Сказал, чтоб отвязалась, а сам продолжал топтаться в комнате, словно ждал, что мебель, щербатые чашки в шкафу, старые, стянутые аптекарской резинкой счета и засохшая корка в хлебнице сообщат ему что‑то важное, что он найдет зернышко в шелухе и мусоре. И нашел‑таки. Сдвинул хлебницу с места и обнаружил паспорт. Его оставила на столе перед отъездом за границу Варя, Даша сунула паспорт под хлебницу и забыла о его существовании.

Представьте теперь потрясение Фридмана, когда он понял, что его дочь ушла в свой загадочный мир без документов. Как всякому совку Фридману представлялось это совершенно недопустимым, советская гражданственность въелась в душу, как угольная пыль в легкие шахтера. Удивление перед беспечностью дочери было столь велико, что он даже не обратил внимания, что на фотографии у Даши была новая прическа, и вообще, зачем бы, кажется, ей менять фотографию в паспорте.

Лидия была более наблюдательна. Во всяком случае, она увидела, что Даша значится в документе под другой фамилией. Теперь главной ее задачей было не заострять на этом внимания Фридмана. Лидия нутром чувствовала, что если сейчас не уведет его отсюда, то не уведет никогда.

— Все! Бери паспорт, и поехали. Я помыться хочу, я есть хочу. Мы сможем вернуться сюда в любой момент.

Она сунула паспорт Даши в сумку и решительно направилась к двери. Фридман покорно последовал за ней.

6

Перед отъездом в деревню Лидия Кондратьевна особенно тщательно убрала квартиру, но сколько ты ее не скобли, не мучай мокрой уборкой, стойкий запах лекарств сразу не выветрится. Избалованный экологически чистой жизнью, Фридманов нос сразу уловил этот тяжелый дух, и потому все как‑то болезненно, и как казалось Лидии, брезгливо, морщился.

Поели, кофе попили, закурили… Лидия Кондратьевна с трудом подыскивала тему для разговора, нельзя же все время молчать. Говорить же о главном она остерегалась, потому что чувствовала себя предательницей. Петлица, пачкун, опять высунулся на первый план. Теперь его подвигов от Фридмана не скроешь. А мало ей позора! Про тетку–стукачку она полностью отчиталась, а предательство племянника хотела если не скрыть, то затушевать, провести его как‑то боком. А тут в самый кульминационный момент он, придурок конопатый, опять выскочил, как кукушка из часов.

— Позвони еще раз…

Ах, не так все представлялось, не так. Она ехала к любимому, неся на крыльях ему свободу, и всю дорогу сладко предвкушала встречу — безумное удивление, безумная радость, ну и все такое прочее… А тогда, на деревенской улице, любимый не столько удивился, сколько растерялся. Он даже обнять ее на глазах деревни не посмел, а суетливо повлек на околицу в чужие хоромы, которые стали ему домом.

Поскольку вопрос о Даше не был задан, Лидия Кондратьевна опять ухватилась за наивную надежду, которой грела себя всю дорогу — Даша здесь, в деревне, куда же ей ехать в минуту опасности, как не к отцу. Тогда растерянность Фридмана была вполне объяснима. Он не знает, как представить дочери неожиданную гостью. Но, переступив порог, Лидия Кондратьевна поняла — Даши здесь нет. И опять она смолчала. Любая женщина ее поймет, не смогла она сразу заполнить его сердце дочерью, потому что ей самой не осталось бы там места. А тут Фридман сам, упреждая ее отчет, сказал весело, что получил от Дашки письмо, у девочки все замечательно, она даже мечтает поехать в Крым. Здесь Лидия Кондратьевна на Дашкин счет совсем успокоилась, Крым многое объяснял.

Она позволила себе расслабиться и целиком отдаться собственным заботам. Лидия приехала, чтоб мужа обрести, и обретет. А что жених пуглив и не жарок, так ведь не виделись почти год! Слова и буквы иногда разжигают страсть до неимоверных размеров, но письма — это особый мир, порой он вовсе не зеркален реальному. Если прямо говорить, они очень немолодая пара. Но она была отверста любви… и все ее надежды теперь были на полноценную ночь. А как мечталось‑то? Он обнимет ее так сильно, что легкие не смогут расправиться, чтобы ухватить новую порцию воздуха, и она задохнется, почти задохнется… И когда он зароется лицом в ее волосы, она оттолкнет его слегка и скажет: "Сюрприз…" Нет, лучше не так. Пусть обнимет, зароется лицом в волосы, потом все, как у людей, а когда они блаженно, расслабленно закурят, она вдруг захохочет весело, это непременно — весело, заразительно засмеяться, чтобы он спросил? "Ты что?" И тогда она скажет: "Сюрприз!" и с хохотом, шутовским жестом, эдакое — о–ля–ля! — снимает с головы парик. " Тебя мои волосы волнуют? А у меня пучок на затылке с малую луковичку. Кудрявую каждый полюбит, а ты бери меня полысевшую — нестяжательницу. Главное ведь — душа!" И Фридман тоже расхохочется и станет ее целовать, целовать…

И не посмела. Любовь, конечно, случилась, но все было так добропорядочно, обстоятельно, запрограммировано. Только и посмела, что схулиганничать. Когда закурили, она сказала: " Совсем мы, мой милый, поизносились. Я все хотела у тебя спросить, завел ли ты часы." Фридман всполошился — какие часы, где часы? У Стерна, в романе про Тристрама Шенди, от его имени и ведется рассказ. Действие идет во всю прыть, но герой романа все никак не может родиться. Наконец, с трудом, в плотное полотно текста всунулась тема зачатия. Здесь уже недалеко и до рождения. Зачали родители героя по недомыслию. Они были очень благоразумные люди. Любовь у этой пары случалась по расписанию раз в месяц и совпадала с важным делом — в этот день, тоже по расписанию, заводились часы. А здесь из‑за каких‑то неурядиц в доме про часы и забыли. И вот в момент соития, презрев все законы страсти, супруга вдруг спросила :"А не забыл ли ты, милый, завести часы?" Супруг так перепугался, что соитие кончилось беременностью.

Фридман внимательно выслушал рассказ, развеселился, но через минуту уже сопел в подушку. Где же здесь парик снимать?

Мука ожидания, ее знают все. Вертящийся телефонный диск вводил Фримана в состояние прострации, она боялась, что, в конце концов, он жахнет по телефону чем‑нибудь тяжелым. В наше время всем свойственно одушевлять предметы и делать их, безвинных, носителями зла. В конце концов, Лидия Кондратьевна усадила Фридмана на диван, подушку положила, может, соснет с дороги, поставила на стул пепельницу, включила телевизор, а сама ушла на кухню единоборствовать с телефоном.

Фридман действительно задремал, когда с кухни раздалось громоподобное:

— Я дозвонилась!!

Он вскочил с дивана, не понимая, где находится, ужасно ныло плечо, которое отлежалось от неудобного положения. С кухни доносился Лидин голос:

— Почему не можешь сказать? Что значит — перезвоню. Когда?

Шурик перезвонил как и обещал — через пятнадцать минут. Оказывается, он не хотел говорить из банка, потому что его кабинет прослушивается. А номер мобильника он только что поменял, поэтому чувствует себя в относительно безопасности.

— При чем здесь твой мобильник? Зачем мне надо знать в эту минуту, что ты номер поменял? Где Даша?

— Тетя Лида, мой мобильник — не тема для обсуждения. Вы спросили, я ответил.

С Шуриком говорили по очереди, говорили долго, уточняя каждую деталь, задавая вопросы дельные, а иногда совсем нелепые. Сущность случившегося умещалась в одной фразе: " Я сказал ей, чтобы она немедленно сматывалась с Пригова переулка, потому что там опасно", но Шурик готов был пятьдесять раз повторять одно и то же. Он опять чувствовал себя героем. Кажется, и не сделал ничего значительного, но судьба выдала ему шанс показать себя порядочным человеком, он шансом воспользовался и этим полностью реабилитировал себя не только в собственных глазах, но и в теткиных.

— Насколько я понял, она была в больнице, — орал натужно Шурик. — Нет, напрямую ничего, только намек. Но я понял также, что из больницы ей удалось бежать. С чем лежала? Не знаю. Может, воспаление легких, а может, ветрянка. Не в этом суть. Мир не без добрых людей. Что? Я говорю, не без добрых людей.

— А сейчас‑то где Даша?

— А я почем знаю. Оно и хорошо, что не знаю. Мне не звоните. Если что, я сам позвоню. Да успокойтесь вы! Чует мое сердце, что она в безопасности.

Бледный, мокрый, совершенно обессиленный Фридман с трудом добрался до дивана. Лидия накапала в рюмку валокордин. Он безропотно выпил, крякнул, словно спирт принимал. Взгляд его на мгновение осоловел.

— Ну, рассказывай теперь все. Ты же скрыла от меня главное, верно? Почему твой племянник все время повторял :" Я, теть Лид, теперь перед вами чист"? А камнями тетушкиными ты от меня откупиться хотела, да?

— Клим! Одумайся, что ты говоришь?

— Да ладно, чего там…

И бедная Лидия Кондратьевна поведала обо всем, и про предательство Шурика, и про то, как Дашу бандиты искали.

— И ты все это знала и ничего мне не рассказала. Девочка лежит в больнице, а ты мне пишешь, что все хорошо.

Несправедливо было говорить ей такие слова, но в голосе Фридмана звучала такая кромешная мука, что стыдно было объяснять и оправдываться. И не Лидию корил он в первую очередь, а себя. Подставил ребенка, а сам скрылся в райские кущи.

— Ты что, думаешь, ей там почку вынули? Такие операции делают совсем в других местах. И потом, ты же получил от Даши письмо. На штемпеле — июнь… Она пишет про Крым… — лепетала Лидия Кондратьевна.

— Какая почка! — простонал Фридман.

Не мог же он сознаться Лидии, что сам думал то же самое, и тут же одергивал себя — старый дурак! Только деньги, живые деньги нужны были темным охотникам, деньги, полученные не через призрачный медицинских бизнес, а через шантаж, взятку, грабеж и убийство. Видно мало он в своих деревенских просторах смотрел телевизор, а то бы ему с экрана внятно объяснили современную мораль, да еще бы и по плечу похлопали, мол, так держать, товарищ Фридман, плохо тебе — иди торговать или убивать, третьего не дано.

Лидия прилежно следила за мимикой любимого, все лицевые судороги брала на заметку и все пыталась почувствовать, какое место во Фридмановских мыслях занимает она сама. А он вдруг глянул ей в глаза, отер ладонью мокрый лоб и хмыкнул:

— Тристрам… — имя английского джентельмена прозвучало, как ругательство.

"Ну вот и все", — спокойно подумала Лидия. Он цитатку из господина Стерна никогда не простит. Видно, ей на роду написано, чтоб любовь обходила стороной. Размечталась на старости лет… Но в сумраке этих обидных и горьких мыслей Лидия Кондратьевна твердо решила, что чашу унижений допьет до конца: Фридмана у бандитов откупит и Дашку найдет. И там, Клим Леонидович, живите, как хотите.

— И ты, и я знаем, что сейчас Даша жива и здорова. Так что все твои выпады ни к чему, — в голосе Лидии звучали трезвость и деловитость. — Дело совсем в другом. На вот, посмотри… — она достала из сумки паспорт и протянула его Фридману.

Это был правильных ход. Увидев рядом с фотографией дочери совершенно незнакомую фамилию, Фридман настолько обалдел, что тут же перестал заниматься самоедством и даже простил Лидии "тайные игры за его спиной". Положим, Дашка вышла замуж, но зачем ей менять имя, отчество и день рождения? И фотография какая‑то странная, взгляд чужой, вызывающий. Что же его дочери пришлось пережить, если фотографируясь на документ в темной и безликой лачуге фотоателье, она не смогла придать взгляду нейтрального, доброжелательного выражения.

— Выглядит совсем, как настоящий, — задумчиво сказала Лидия. — Смотри, паспорт выдан восемь лет назад. Как ты думаешь, зачем Даше понадобилась эта ксива?

— Ты считаешь, что это подделка?

— Разумеется. Только зачем она Даше понадобилась — вот вопрос.

— Ты подозреваешь ее в чем‑то плохом? Сознайся.

— Брось, Клим. Я убита, понимаешь? Убита.

— Ну прости… Что‑то я совсем не в себе, сердце стучит, как африканский барабан. Прописка‑то здесь должна быть, — он полистал паспорт — Все на месте — улица, дом номер…

— Да липа все это, — Лидия со злостью вырвала паспорт из его рук и бросила на стол.

— Может и липа, но не исключено, что там живут какие‑то люди и кое‑что знают.

7

Ошибка Фридмана и Лидии Кондратьевны состояла в том, что они пришли к Соткиным днем, когда Марина и Виктор Игоревич были на работе, а в доме была одна Наталья Мироновна, которой было строго настрого запрещено открывать дверь чужим людям. Грабителей они не боялись, что у них красть‑то? Но в последнее время появились грабители иного сорта, с личиной благостного обмана, на крючок одного из них старушка и клюнула накануне, то есть полностью заглотила приманку.

Звонок в дверь был очень решительным. Наталья Мироновна не стала открывать сразу — спросила: кто? За дверью проблеяли что‑то невнятное. "Уже собственной тени боимся", — подумала Наталья Мироновна, нерешительно открывая дверь, решив, что сразу захлопнет ее в случае опасности.

Перед ней стоял молодой человек. Амплуа его в жизни можно было определить как роль четвертого или пятого плана — злодей, а может быть, простак, но в обоих случаях личность невыразительная: лицо серое, нос большой, глаза круглые. И вдруг при виде Натальи Мироновны он совершенно преобразился. В совиных глазах его появился чистейший, лазоревый цвет, а на губах заиграла детская радость.

— Вы программу ТВ-6 смотрите? — спросил он вкрадчиво.

— Нет, у нас нет такой программы, — Наталья Мироновна очень хотела закрыть дверь, но воспитание не позволяло.

По телу молодого человека, словно ликующая мелодия, пробежала дрожь. Так жизнеутверждающе умеет встряхиваться породистые собаки, выражая безусловную преданность хозяину.

— Это совершенно не важно, — прощебетал он. — Я упомянул эту программу только потому, что на ней завтра будут показывать материал о нашей акции. "Финитбанк" проводит благотвортельную акцию. "Финитбанк" лучший и самый надежный в мире банк, таких акций не устраивает ни один банк на свете, — он поднял длинный, утолщеный в суставе палец. — Наш банк решил вручить населению две тысячи комплектов подарков. На ваш район выделили сорок!

Он говорил радостно и очень слаженно, каждая фраза подгоняла другую, лицо лучилось счастьем. Смоляное чучелко, подумала Наталья Мироновна, трудно будет от него отклеиться.

— И сегодня, о, счастливый день, мы дарим согражданам подарки. Я представитель банка. Я принес вам благую весть. Я выбрал именно вас!

— Не надо меня выбирать! — крикнула Наталья Мироновна.

— Нет, нет! — В его жесте была неумолимость рекламы "Тайда", — я выбираю только вас. Сейчас трудное время. Канун третьего тысячелетия так болезнен. Вы слышали про полное затмение? Находятся негодяи, которые говорят о конце света. А я несу людям радость. Чистую радость! Я должен сделать вам подарок!

Но Наталья Мироновна продолжала упорствовать, сердце подсказывало, что здесь какой‑то подвох.

— Я не люблю получать от жизни подарки просто так. Сейчас по телевизору всем делают подарки, вещами и деньгами. Я считаю, что это голый разврат. Разврат души. И потом, если тебе жизнь задарма делает подарок, то она непременно отнимет в другом месте. А у нас и так неприятностей выше головы.

Он не понимал. Он не мог понять. Он весь был запрограммирован на ликование. И главное, не делал никаких попыток войти. Он торчал на пороге, как вбитый гвоздь, вернее ноги в потертых башмаках изображали вбитые гвозди, а тулово извивалось, как трава в ручье.

— Но хоть показать вам подарки вы позволите?

Она непроизвольно чуть–чуть приоткрыла дверь, и он тут же сделал шаг вперед. "Господи, зачем я это делаю? Сейчас ударит по башке — и кранты". Но паническая мысль тут же исчезла, в квартире молодой человек выглядел еще более хилым. Площадка перед дверью была пуста, сообщники не угадывались.

Он втек, влился в коридор, а оттуда в кухню и тут же стал доставать из породистого пакета яркие коробки. Вещички выглядели заманчиво. На каждой коробке ярко горело "made in japan ", на каждой была указана цена в долларах — весьма внушительная. Здесь были бритва, миксер, утюг и великолепный набор ножей. Только коробка для ножей была трухловата, яркая, красочная, но мятая.

Нежданный гость стал показывать, как пользоваться всем этим богатством. Дивная американская бритва… сюда палец, вот так в розетку на два часа и бреешься двое суток.

— А что я буду брить? — неуверенно спросила Наталья Мироновна.

— Подарите! А вот утюг… отпариватель, разбрызгиватель. О, японцы в этом знают толк!

Утюг выглядел внушительно, емкость для заполнения водой подкупала матовой коричневой. Миксер был обычным, ничего особенного.

— Ну как, берете?

— Ну ладно, беру.

— Я счастлив, что доброта победила! — воскликнул молодой человек и почему‑то несколько напрягся. — Всё это, — он царским жестом обвел вскрытые коробки, — стоит триста рублей. Вы видите истинную цену этих вещей. Она обозначена в долларах. Тысячу рублей банк вам дарит, а взамен просит вернуть только триста на организационные расходы.

— Так они платные что ли? Вы же говорили — подарок.

— Подарки бесплатные. Вы посмотрите. Вам дарят в долларах, а оплатить нужно только дорожные расходы. Рублями.

Она растерялась, не ответила сразу — нет, помедлила всего малую секунду, и этого было достаточно. Он понял, что деньги у старушки есть, и опять принялся жонглировать словами. Наталья Мироновна его не слушала. Она подсчитывала. Такой утюг один стоит триста рублей. Ну, не такой, но похожий. У них‑то утюг совсем ни к черту. И Маринка порадуется. В доме от Варькиных подвигов, как после извержения вулкана — гарь в воздухе стоит. Виктор так и говорит — воздуха не хватает. И все время держится за сердце. Левая рука всегда в согнутом положении, как в гипсе. А здесь — новый утюг! Подарок от хороших людей. И миксер. А старый миксер увезем на дачу. Не век же мы будем собственную дачу проходимцам сдавать, настанут и лучшие времена. Миксером будем сбивать сливки с малиной. Только малина сейчас по такой цене идет, что не подступишься. Да и сливки в доме нечасто бывают. Купишь иногда к кофе малый пакет, семья сядет за стол да сразу и выпьет. Что их взбивать‑то?

— "Финитбанк" дарит вещи первой необходимости. Эти вещи с такой харизмой…

Принял триста рублей и тут же смолк. Веселье его поднялось еще на один градус, хотя, кажется, и подниматься было некуда. И уже на лестничной площадке, видно бес попутал, он сделал‑таки неверный ход.

— Вы видите, я несу людям счастье. Все просто в восторге. Многие просят два подарка. "Финитбанк" столь щедр, что не отказывает никому. У меня как раз было два пакета. Может, вы возьмете еще один? Всего шестьсот рублей за такие прекрасные вещи!

— Шестьсот? А не много ли для дорожных расходов?

Он тут же одумался.

— Вы чудесно выглядите. Главное — здоровье! Счастья вам, счастья и радости, — цепко сжимая в руке деньги он быстро, почти бегом, бросился вниз по лестнице.

Наталья Мироновна ушла на кухню, разложила перед собой подарки и поняла, что настроение у нее окончательно испортилось. Как противоречив человек. Только что радовалась подаркам, и вот она их уже ненавидит. Почему этот банк должен ей что‑то дарить? Это так унизительно. Все эти харизматические банки ограбили ее дочь и зятя, увели из дома внучку, довели людей до бедности, и готовы за все откупиться миксером.

Она взяла в руки маленький нож. Он был удивительно легким, на стали все те же иностранные слова, край поддочен зубчиками. Она попробовала чистить им картошку. Нож был ни к черту. Правда, длинная пила перепилила батон весьма успешно. Секач доверия не внушал, он был такой легкий, что им разве что тесто рубить… или кашу.

Ладно, посмотрим миксер. Одна насадка вставилась легко, вторая — никак. Душе стало просторнее. Понятно, брак… обманули. Лучше брак, чем подарок. Потом и вторая насадка влезла в гнездо. Включила в сеть. Воздух миксер перемешивал довольно бойко. Бритва полное барахло, но утюг хороший.

Вечером Наталья Мироновна предъявила подарки дочери, и разразился чудовищный скандал. Как плотину прорвало. Видимо, старушка нарушила важный закон энтропии, пробила дыру в мироздании, и все обиды и недоразумения, которые скопились под крышей после "второго Варькиного побега" устремились в эту дыру, образуя грохочущую воронку. И, как всегда, ни слова по сути. Все вылилось в привычный, каждодневнй всхлип: " Мы тут копейки считаем, а ты… Ты!…"

— Я езжу на оптовый рынок, чтобы сэкономить тридцать рублей. Мы отказываем себе в покупке книг. Виктор, профессор, доктор наук, целыми вечерами делает переводы каких‑то ужасных текстов для глупых журналов — помесь мистики и идиотизма! А ты знаешь, во что мне обходятся твои лекарства? А ты покупаешь уцененку, залежалую дрянь, и еще уверяешь меня, что это подарки.

У Натальи Мироновны, что бывает крайне редко, дрожали губы.

— Но утюг‑то хороший.

— Ты посмотри на его дизайн (выучилась доченька новым словам!). А шнур… Разве японцы будут делать шнур к утюгу в двадцать сантиметров? Этот японский утюг клепали в подвале под нашим гастрономом.

— В конце концов, я могу себе позволить заплатить за дорожные расходы из собственных денег… — старушка уже плакала.

— Собственных денег! Скажите, пожалуйста! Я стараюсь у тебя пенсию не брать, так только, иногда… чтоб у тебя было на карманные расходы. Но не на глупость… Не на поощрение всяких проходимцев!

И главное, Виктор стоял рядом, и вторил жене — бу–бу–бу…

— И запомни, мама — никогда, ни при каких обстоятельствах не открывай дверь чужим людям.

Ночью Наталья Мироновна глаз не сомкнула, все думала, ломала голову. Что и говорить — бедность унизительна. И ведь не пожалуешься никому. Все говорят — плохо тебе, иди торговать. Видно этому в худой обуви — плохо было, он и пошел. И легенду сочинил в лучших традициях, мол, дарим. Но если все пойдут торговать, тут же возникает вопрос — чем? Положим, товар из‑за океана подвезут. А дальше что? Так этот товар по кругу и продавать? Да кто же его купит, если ни у кого денег нет. Вот ты и купила — грустно подвела черту и заснула, наконец, уже под утро.

На следующий день опять пришли. Наталья Мироновна их в глазок хорошо рассмотрела: двое, мужчина и женщина, без пакетов, наверное, их в машине оставили. И ведь немолодые люди, а тоже пошли в торговлю. Звонили долго, настырные попались, а потом ушли ни с чем.

Вечером Наталья Мироновна с удовольствием рассказала дочери о своей бдительности. Марина рассеянно ела суп и только приговаривала, мол, правильно, так и надо. А потом вдруг спросила с раздражением:

— Что они к нам повадились? Что они у нас тут вынюхивают? Никому дверь не открывай.

Вечер прошел спокойно, а на следующий день состоялся телефонный разговор, после которого Марине пришлось впустить в дом незнакомых людей. Позвонил мужчина.

— По этому адресу проживает Варя Соткина?

— Положим, — строго сказала Марина, сердце тут же заколотилось, как бешеное. Она все время жила в предчувствии какой‑то страшной развязки.

— Вы не могли бы позвать ее к телефону.

— Вари нет дома. Что вам от нее надо? И кто вы такой, черт подери?

— Это говорит ее отец. Мы могли бы встретиться?

8

Отворилась дверь, и они вошли, первым — Фридман, за ним, настороженно осматриваясь, Лидия Кондратьевна.

— Это я вам звонил, — сказал Фридман. — Позволите пройти?

Марина не посмела предложить опасным незнакомцам сменную обувь, но гость сам снял башмаки и стал шарить глазами в поисках тапок. Все выглядело ужасно глупо. У Марина дрожали руки, и она никак не могла подобрать пары. Осанистый мужчина в стоптанных банных тапках, один вообще рвань, выглядел слишком нелепо и безобидно, словом, никак не соответствовал роли, в которую его обрядила Марина. Для женщины, к счастью, подобралась приличная обувь. Гостей проводили в большую комнату. Помолчали. Потом Марина тонко крикнула:

— Мама!

Наталья Мироновна появилась сразу, видно, за дверью стояла. Она села на стул, чопорно сложила руки на коленях и прошептала, не разжимая губ:

— Они…

— Мама, вот этот человек утверждает, что он Варькин отец, — Марина закурила и порадовалась, руки перестали дрожать, следовательно, она вполне владеет собой.

Если Наталья Мироновна и удивилась, то только чуть, явно не в стиле ситуации. Она была готова к любым событиям. Она упорно считала купленную уцененку подарком. А если судьба что‑то задарма дарит, то тут же сервирует неминуемую гадость.

— Вы меня шантажировать пришли? — продолжала Марина. — Вам это не удастся.

— Я бы не стал с этого начинать наш разговор, — примирительно заметил Фридман, он не хотел ссориться. — Для начала я представлюсь.

Марина с невозмутимым видом выслушала его фамилию, имя, отчество, потом представилась женщина.

— Это ваша жена?

— Это мой друг.

— Ну слава Богу. Я‑то я решила, что эта дама предназначена на роль матери.

Лидия Кондратьевна поежилась, искоса взглянула на Фридмана, но тот был всецело сосредоточен на хозяйке дома. Видно было, что он в высшей степени на взводе, но старается держать себя в руках.

— Я ни в коем случае не собираюсь вас шантажировать, — доброжелательность Фридмана была явно наигранной, он всеми силами старался не дать разговору спуститься до пустой перебранки. — В конце концов, в наше трудно время каждый зарабатывает, как умеет. Мы сейчас девушку в метро видели, в руках плакат — покупаю дипломы, школьные и институтские. Если уж милиция считает, что это правомочно, то я пас… в таком сумасшедшем доме — я пас… Правда, я совсем иначе представлял эту квартиру, честно скажу. Но я, знаете, год жил в деревне и совершенно отвык от московской жизни. Вы ведь просто посредники, правда? А производством надлежащих документов занимаются где‑нибудь в другом месте, в подвале, скажем. И смешно думать, что подпольная фирма, как собственное клеймо, будет писать в документах свой адрес. Тем более удивительно, что вы Соткины и есть.

— Клим, прости меня, — вмешалась Лидия Кондратьевна, — но ведь мы не знакомиться сюда пришли. Мы пришли узнать, где твоя дочь.

Марина уже поняла, что гости ее не сумасшедшие и не шантажисты. По манере держаться, по языку, по легкому надрыву, который проскальзывал в словах Фридмана, она поняла, что это люди ее круга, что они стали жертвой какой‑то ситуации, в которую замешана Варька, и теперь с помощью глупой выдумки ищут свою правду. Чтобы добраться до истины, надо дать им высказаться.

— Да, — тут же подтвердил Фридман. — Именно за этим мы и пришли. Вряд ли она живет в вашем доме. Хотя — кто знает… Я не видел ее год. Она пропала. Скажите, где мы можем ее найти? Если за услугу нужны деньги, мы согласны на любую сумму. И ни в коем случае не будем приплетать сюда милицию.

Лидия Кондратьевна с готовностью закивала. Разговор опять зашел в тупик. Тьма беспроглядная, косматый лес вокруг! Марина беспомощно посмотрела на мать, но та была вся внимание, явно видя в происходящей сцене какой‑то смысл.

— Вы нас с кем‑то путаете, — беспомощно начала Марина, но Наталья Мироновна тут же ее перебила:

— Сами бы рады узнать, где она. Да не знаем. Сбежала. Второй раз сбежала. Первый раз со скандалом, а во второй, это уже после больницы, тихая была. И все равно сбежала, тайно. Дочь по ней все глаза проплакала, а про зятя и не говорю.

— Вам‑то что так убиваться? — с горечью произнес Фридман.

И тут, как флюс над гнилым зубом лопнул, все вдруг разом закричали. Каждый вопил о своем: Наталья Мироновна про колдовство, Марина — про загадки, которые она устала решать, Лидия все пыталась обозначить вещи своими именами, то есть "назовите сумму", а Фридман укорял собравшихся в нежелании говорить искренне.

— Да замолчите вы, ужасная женщина! — крикнула истерично Марина, повернувшись всем корпусом к Лидии, та захлопнула рот и вдруг стала икать.

— Скажите мне пожалуйста, — продолжала Марина, голос ее прерывался, как после долгого бега. — Что вы здесь толковали про мою квартиру? Как вы узнали наш телефон?

— По адресу.

— А адрес?

— Вы не могли бы дать мне стакан воды? — встряла Лидия

— Потерпишь, — жестко бросил Фридман и полез в карман за паспортом. — Да вот же, вот, — он протянул липовый документ Марине.

— Откуда это у вас? Мама, посмотри… — Марина всхлипнула. — Она жива?

— Надеемся, — жестко крикнула Лидия, борясь с икотой, и тут же, понимая недопустимость подобного тона, добавила: — Мы у вас хотели узнать.

— Мы сейчас разберемся, разберемся. Спокойненько, на свежую голову. Здесь просто какое‑то недоразумение. Мы не–до- разумеваем. Мама, может. чаю? Дама икает… За чаем всегда как‑то сподручнее.

— Да подожди ты со своим чаем, — ворчливо сказала Наталья Мироновна. — Вы нам на вопрос ответьте. Как к вам Варькин паспорт попал?

— Он на столе лежал. В ее комнате. Под хлебницей. Видимо, она его забыла. А может, в данный момент ей этот поддельный документ не был нужен, — четко ответил Фридман, осознав вдруг, как приятно отвечать на прямо поставленный вопрос.

— И вы утверждаете, что Варька — ваша дочь?

— Моя дочь — Даша Измайлова. Но в мое отсутствие она купила себе новый паспорт. Девочку можно понять, у нее были стесненные обстоятельства. Но вас я ни в чем не виню. Я скорее благодарить вас должен.

Марина совершенно сомлела от вороха непонятных слов, но Наталья Мироновна уже не выпускала ситуацию из рук.

— Это никакая не Даша. Это внучка моя — Варенька, а это, — она взмахнула рукой, — ее дом, из которого она и сбежала.

— Это моя дочь, — закивала Марина. — Отец ее на работе. Он сейчас придет.

— Зачем вы меня дразните? Этот паспорт в Дашкиной комнате лежал, — потрясено сказал Фридман.

— А почему я должна вам верить? Кто вы такие? — Марина даже кулаком по столу стукнула от вспыхнувшей вдруг ненависти к этим двум испуганным, взъерошенным, явно больным людям.

— Клим, а может это правда — не она? — робко спросила Лидия Кодратьевна. — Ты же сам говорил — взгляд чужой. И вообще, фотография так иногда искажает человека.

Наталья Мироновна меж тем принесла да так и шмякнула на стол семейный альбом. Не вставленные в гнезда фотографии рассыпались по столешнице веером. И на каждой фотографии Фридман увидел свою дочь. Вот ей два года, вот пять, она стоит по пояс в морской воде и хохочет беззубым ртом. И так хорошо видна на цыплячей грудке родинка в виде неправильного сердечка. Было от чего сойти с ума. Изображение Дашиного первого школьного дня. Именно таким он и отпечатался в памяти. Она сидит за партой, рядом букет с гладиолусами, руки сложены, как у примерной ученицы, и та же самая красная кофточка с белым воротничком, он сам ее и покупал. Или синяя была кофточка? Забыл, все забыл. А это групповой детский сад. Та же воспитательница–толстуха, те же дети. Хотя помнит ли он детсадовских детей? А воспитательницы сплошь и рядом толстухи. Просто все настолько похоже, что не отличишь — параллельный мир, в котором многие годы проживала ее дочь, а он и не знал об этом.

Лидия давно уже пребывала в столбняке, а Марина приободрилась, сейчас эти странные люди встанут и уйдут, все уже разъяснилось. Впрочем, просто так их отпускать нельзя. Они должны дать исчерпывающее объяснение и рассказать все, что им известно про Варю.

— Я отказываюсь что‑либо понимать, — устало сказал Фридман, — если это какая‑то интрига, то почему так сложно? И уж совсем непонятно — зачем?

— Да все тут понятно! — вскричала Наталья Мироновна. — Их две. Одна — наша Варька, другая — ваша дочь. И никакое это не колдовство, а полная реальность. Так сказать — факт! И где они только снюхались? И теперь наша Варька в Монте–Карло в рулетку деньги просаживает, а ваша дочка — в бегах.

— Неужели они так похожи?

— В этом и загвоздка. И почему они как две капли — это у родителей надо спросить? Может они близнецы?

Марина испуганно посмотрела на Фридмана и вдруг смутилась. Гостю тоже явно было не по себе.

— Как девочки могут быть близнецами при разных родителях? — негодующе воскликнула Лидия.

— Мало ли… перепутали в роддоме. А может. сознательно подменили. Люди, знаете, какие бывают…

— Мама, ну что ты, право. Еще скажи, что и меня подменили в роддоме, и ты мучаешься со мной всю жизнь. Ставь лучше чайник.

В этот момент и раздался звонок в дверь.

— Виктор опять забыл ключи, — сказала Марина и пошла открывать.

Наталья Мироновна посмотрела в след дочери и заговорщицки пошептала гостям:

— Я прожила с Петей честную жизнь. Мы никогда друг другу не изменяли. А у вас как? Сейчас разберемся…

— В чем? — смиренно усомнился Фридман, лицо его выражало полную растерянность.

Комедия абсурда сделала разворот, чтобы, грозя новыми скандалами и разоблачениями, пойти назад по кругу.

9

Сейчас телевизор у нас проводник религии, культуры, миропонимания, он наш гуру, и потому жалко, что зачастую он бывает так недалек и агрессивен. Днем программы еще можно смотреть, там клуб путешественников, что‑нибудь про животных, беседы с неглупыми людьми, а вечером только та информация, которая ниже пояса. Главный действующий герой — грубая сила и точный прицел. Убивают подробно и долго, а потом занимаются соитием. И почему‑то ящику очень важно, чтобы за этим наблюдали миллионы. Это ведь, знаете, как общественный туалет без одной стенки. Секс — такая интимная вещь! Или это особый вид наслаждения — чтоб прилюдно? Но ведь это насилие над естеством. Это болезнь, при которой особь мужеска пола обнажает прилюдно крайнюю плоть. Называется… забыла, как называется, но точно есть медицинский термин.

Здесь недавно забастовку показываали. И вместе с бастущими по улицам шел Тулеев… или Лебедь, забыла. А может, каждый из губернаторов шел по собственному городу с плакатом "Так жить нельзя". Естественно, я тут же представила на улицах Москвы с подобным плакатом Ельцина, идет он, государь наш, и требует — немедленно заплатите шахтерам, запретите чернуху и порнуху, ну и прочее… И ничего смешного. Требуй — не требуй, все делается как‑то само собой. Впрочем, когда Бог хочет наказать, он лишает людей разума.

TV показывает лютые убийства, а само тоже с плакатом — дайте, сочините, придумайте положительного современного героя. И тогда мы не будем каждый вечер целиться в вас с экрана. Совершенно советская постановка вопроса. Соцреализм также натужно искал положительного героя, эдакого передовика производства с крыльями. А сейчас позарез нужен "новый русский", и чтоб без красного пиджака, без распальцовки и блатного жаргона, он должен быть деловит, удачлив, красив, словом, всё как у них на Западе, но при этом "развитая русская душа".

Я к тому, чтоб объяснить читателю, почему написала этот роман. Хотя он и сам поймет, не дурак.

Вся столичная субкультура бьется, аж вспотела, чтобы привить нам то же понимание красоты и счастья, как у них, за бугром. Все эти глянцевые, зовущие к успеху журналы — для одной тысячной (а может, для миллионной) части населения. А кто интересуется теми гражданами, которые мечутся, как угорелые мыши, в поисках хлеба насущного? Им тоже нужны "печатные площади". Издайте для них хоть маленький журнальчик на плохой бумаге, но чтоб он был им впору, чтоб хоть каким‑то боком соответствовал их убогому быту. Журнальчик можно назвать "Бедные люди" или "Маленький человек", словом, вполне в традициях прошлого века.

При социализме я была "человек с большой буквы" и "звучала гордо", а теперь, чтоб по миру не пойти, составляю родословные для состоятельных людей. Бедный ко мне не пойдет, у него денег нет, да ему и не надо. А богатые за малую мзду очень хотят приобрести приличных предков. Не скажу, чтобы каждому нужно было иметь непременно знатную дворянскую родню. Это я в самом начале работы каждому старалась угодить. А теперь вижу, многие хотят иметь хоть каких‑нибудь реальных предков, потому что все предки в советское время за полной ненадобностью были потеряны. А иных и вовсе опасно было иметь. Поэтому их не только вычеркнули из памяти, а придумали вместо них других, социально годных.

С этими, которым нужна подлинная родня, работать интересно, но настоящее творчество, сознаюсь, начинается тогда, когда заказчик ждет от тебя чего‑нибудь такого–эдакого. Напрямую он об этом не говорит, только бросит вскользь, что, мол, по семейному преданию прабабка с маминой стороны была столбовой дворянкой. Ну а дальше — пошло поехало.

Вначале я пользовалась только энциклопедией Брокгауза и Эфрона. На мое счастье, там перечислялись все княжеские, графские и вообще сколько‑нибудь знатные российские фамилии. Бывает, что и сыщешь покойную дворянку и всю родню ее. В этих случаях я на хорошей бумаге отпечатывала, несколько отредактировав, энциклопедический текст и ставила свою подпись. Естественно, при такой работе родословное дерево моих богатых заказчиков имело чрезвычайно тонкий ствол, ветвистость которого была немногим больше телеграфного столба.

Как меня клиенты находили? По объявлению в газете. Чистая самодеятельность! Это уже потом я узнала, что есть генеалогические агентства, что можно получить лицензию и работать в Государственном архиве древних актов, а также в областных исторических архивах. Узнала, что главный источник информации — метрические книги города и домовые книги в ЖЕКе, что есть Военный архив в Лефортово, где хранятся материалы о русской армии. Не стоило обходить вниманием и церковные книги, в которых имеются даты рождения и смерти всех прихожан. Церковные книги при советской власти практически не велись, но от царского времени сохранились, потому что писались в двух экземплярах. А можно просто поехать в деревню или в провинциальный городок и порасспрашивать. Людская память удерживает в себе три поколения.

За тщеславие люди согласны платить большие деньги, вот только кроить часто было не из чего. Помню, появился у меня некий Сергей Сергеевич Кравченко. Отца расстреляли за месяц до его рождения, но мама перед смертью твердо говорила, что он… Голицын. Клиент не предъявил ни одного документа, ни единой фотографии, на руках было только желание приобщиться к высокому роду. И при этом еще спесиво утверждал, что является не только Голицыным, но и потомком Дмитрия Донского, потому что одна из внучек Донского вышла замуж за родоначальника рода Голицыных. Он говорит, я согласно киваю головой. Кончилось дело тем, что Кравченко начал орать:

— Вы все еще сомневаетесь? Посмотрите на мое лицо! Я же похож!

Он достал вырезанную из старой "Нивы" фотографию с изображением царской семьи и свиты. Где‑то там из‑за аксельбантов выглядывал его предполагаемый предок. У меня было очень мало опыта в работе, но я все‑таки понимала, что за экстерьер в графья не принимают.

— Ну хорошо, положим, вы Голицын.

— Что значит — положим? Подтвердите.

— Подтверждаю, — произнесла я важно.

Он смертельно обиделся.

— Мне нужна бумага. Вы же удостоверяли личность других заказчиков.

— Да, на основании документов. Но мое удостоверение, это только подтверждение проведенной работы, подтверждение моего поиска. А на ровном месте я документ выдать не могу. Я — не Запись актов гражданского состояния. Да и для дворянского собрания мои поиски — не документ.

— Да был я у них, — сказал Кравченко, — с ними вообще невозможно иметь дело. Такие снобы!

Мы расстались. Спустя месяц он мне позвонил и сказал, что купил графский титул у знающего человека и получил соответствующий документ на пергаменте. Теперь он Сергей Сергеевич Голицын–Кравченко. Каков гусь! Я, помню, посмеялась, а потом задумалась. Лет через пятьдесят, когда он уже помрет, внуки обнаружат этот пергамент и ни в чем не усомнятся — Голицыны мы! А мне оставалось только обругать себя, что упустила заработок.

У следующего заказчика не было породистого экстерьера. Внятных документов тоже не наблюдалось. Но у него была целая сеть бензоколонок и секретарь, похожий на опереточного негодяя - "юноша мрачный с видом голодным". Очевидно, в уличных, а может, боксерских боях ему повредили челюсть, поэтому говорил он с треском и хрустом, словно щебенку жевал. И вот, лязгая фарфоровыми зубами, секретарь сказал, что хозяину, тут он снизил голос до тишайшего шороха, Джуна предлагала оформить любой титул с документами, все чин чином, мог бы стать князем, графом и даже маркизом. Но хозяин "все это считает за обман и хотел бы иметь хорошую родословную законным путем". Это я‑то законный путь! Умрешь со смеху. Но, видимо, моя репутация была уже лучше, чем сама работа.

И что вы думаете? Имея на руках только потертые метрики бабушки и дедушки, а также название деревни, в которой их раскулачили, я совершенно честным и законным путем доказала, что предки их были однодворцами. Для неграмотных скажу, что Петр I записывал детей боярских, не имеющих собственных крестьян, в однодворцы, то есть в крестьянское сословие. В конце работы я имела честь познакомиться с самим хозяином бензоколонок. Та–акой, я вам скажу, денди! Теперь на дворянских балах танцует.

Не могу не рассказать еще об одном клиенте, тем более что он появился после кризиса 17 августа, который подрезал мою клиентуру, как бритвой. Седовласый, с военной выправкой — бывший бармен, он имел в собственности кроме ресторанов пару–тройку казино, словом, деньги лились рекой. Он был умен и не без юмора. Мы с ним очень сердечно поговорили. Он принес мне ворох бумаг из семейного архива с прабабушками и прадедушками, там были дворяне, священники, мещане, военные с приличным чином, имелся даже подполковник царской армии — он сгинул на Соловках. Непонятно, зачем "бармену" была нужна родословная моей кухни, если он и так все про предков знает. Он тут же сознался, что затеял весь этот сыр–бор ради внучки, хочет ей подарок сделать ко дню рождения.

— Странный подарок.

— Почему странный? — он пожал плечами. — Мне, например, на шестидесятилетие звезду подарили.

— Героя? — не поняла я и внутренне скривилась, как‑то не вязалось в сознании мысль, что человек с такими всепонимающими глазами будет носить купленный на рынке чужой орден.

— Нет, ну что вы, — рассмеялся он и ткнул пальцем в окно. — Мне подарили звезду в небе с сертификатом, подтверждающим права собственника. Где‑то в созвездии Льва. Хотели этой звездочке дать мое имя, но я воспротивился. Так и называется она теперь астрономическим языком с цифрами и латинскими буквами.

Я, помню, была тогда потрясена (эдак ведь и солнце можно купить) и спросила, как идиотка:

— А это дорого?

— Не знаю, это подарок, — ответил он весело, а потом добавил тоном делового человека, — но думаю, что в допустимых пределах.

По моим понятим, его пределы были беспредельны, до созвездия Льва. Сознаюсь, я несколько выделила его из прочих клиентов, и хоть он меня об этом не просил, его родословное древо под моими руками расцвело прямо на глазах. Работу он принимал очень скрупулезно, рассматривал каждую деталь, то бишь колено, замечаний никаких не делал и только когда прочитал, что его пра–пра–пра принимал участие в Бородинском сражении и пал героем, покосился на меня несколько настороженно. Родословная была принята на ура. И высшей похвалой были не дополнительные деньги, которые он отстегнул щедрой рукой, а короткая фраза: "Внучка будет довольна".

И никакой здесь для себя беды в нравственном отношении я не вижу. Может быть, с Наполеоном бился его однофамилец, согласна, но доказать это никому не под силу. Кроме того, огромному количеству внучек совершенно наплевать, участвовал ее предок в Бородинском сражении или нет, а этой, оказывается, "будет приятно". Да я бы сюда Ливонскую войну приплела и битву при Грюнвальде, если б была уверена, что внучка знает, кто с кем воевал. Вырастет хорошая девочка с достойной родословной, а от деда получит в наследство звезду. Интересно, каким представляется человеку жизнь — во всем ее объеме — если у него есть собственность в созвездии Льва, удаленная от владельца на сколько‑то там миллионов световых лет.

Как я уже говорила, заказчики на предков после кризиса у меня сильно поубавились. И вдруг в компании у Верочки Луковой, есть у меня такая приятельница из богатеньких, я получила совершенно неожиданный и щедрый заказ, который шел несколько стороной от моих привычных занятий. Дело касалось не столько родословной, сколько установления родства двух молодых особ. Читатель, если таковой нашелся, уже наверное. догадался, что я и есть автор, но не сочинитель, а пересказчик. Но пересказывать иной раз и труднее.

Эта Варя Соткина меня сразу заинтересовала. Она явно играла "вамп", хотя усмешка ее и реакция на застольный треп говорила, что девочка много умнее созданного ей образа. При этом в ней был стиль. Сама она мало говорила и вообще вела себя, как случайный человек, случайный не только в этой компании, но как бы вообще в любом застолье, где много едят и пьют. Нас познакомили. Она была суха и деловита.

Позднее, уже у меня дома, я рассмотрела ее получше, хотя она по–прежнему застегнута до подбородка и очень в себе уверена. А вообще‑то, девочка явно обиженная, хотя вроде бы и обижаться было не на кого. Она очень ловко прятала свою обиду за внешнюю броню. Мне даже показалось, что броня здесь и диктует, и тем неожиданнее прозвучали добрые, даже, скажем, ласковые слова, адрес ее двойницы — неведомой мне пока Даши Измайловой. О себе она несколько надменно сказала, что ей совершенно все равно, связаны они родственными узами или нет, но "Дашу это заботит", а посему вот вам деньги, фотографии и исходные данные, подробнее обо всем расскажет сама Даша.

Мы договорились, что она же принесет недостающие документы и ответит на все вопросы. Была там какая‑то размытая семейная тайна, о которой, скорей всего, и не знает уже никто, потому что участники событий умерли. Я, помню, тогда решила, что девочки — сироты, и потом была очень удивлена, обнаружив, что "носители тайны" пребывают в добром здравии.

Поскольку деньги были заплачены, я послала запрос в Котьминский роддом с просьбой сообщить о рождении близнецов в указанный мной период. Ответ я оплатила, и он был получен довольно быстро: были такие роды, и не в единственном числе.

На этом работа с предполагаемыми близнецами кончилась. Даша Измайлова так и не появилась, поэтому я имела право отложить их дело в долгий ящик, а потом вообще забыла о существовании девушек.

Однажды утром в страшную жару раздался телефонный звонок. Здрасте, я Даша Измайлова… Я сказала, что дело ее на нуле, что она в этом сама виновата, потому что не напоминала о себе, и что я готова встретиться в любое удобное для нее время.

— Сейчас, — тут же согласилась Даша.

Но именно "сейчас" я не могла принять мою клиентку. Я вела чрезвычайно интересное дело, настолько интересное, что даже руки чесались. В двух словах, буквально в двух… Представьте себе ситуацию. Офицер и коммунист с весьма известной фамилией под Ленинградом попадает к немцам в плен. Зная, что немцы расстреливают офицеров и коммунистов, он переодевается в шинель убитого солдата, в кармане шинели- документы. Из плена офицеру с товарищами удалось бежать. Он был зачислен в полк солдатом уже под новой фамилией, предположим, Петров, так звали убитого солдата, мир праху его. На этот раз офицер боялся уже КГБ. Война кончилась, он вернулся в Москву к матушке. Мать была умной женщиной — Петров так Петров, оно, может, и к лучшему. Под этой фамилией он женился, родил сына, умер тоже Петровым. И вдруг внук узнает, что он никакой не Петров, а носитель известнейшей княжеской фамилии, потомок Гедиминов, клянусь не вру! Как доказать?

Сколько я проторчала в архивах, лучше не рассказывать. А кончилось дело тем, что мы нашли в домовой книге запись о том, под какой фамилией жил этот офицер до войны. А тут и свидетели сыскались. Со временем суд подтвердил права внука носить законную фамилию. Не последнюю роль сыграло здесь то, что клиент был богат. Во время звонка Даши Измайловой дело потомка Гедимина находилось в самом разгаре. Словом, я попросила перенести нашу встречу на завтра. Она настаивала на сегодняшней встрече.

— Я вас подожду. Назовите мне, пожалуйста, ваш адрес.

Я опешила. Мне показалось странным, что она будет ждать меня не в собственном доме, а на улице на лавочке. Но у меня не было времени задавать вопросы. Надо тебе — жди на лавочке! Я внятно, два раза повторила свой адрес и пообещала быть в два, ну. в крайнем случае, в три. Она согласилась.

10

Я напрочь забыла, что меня кто‑то там ждет на лавочке возле дома. По делам я задержалась дольше, чем предполагала, клиент попался дотошный. Явилась домой только в два, приняла душ, переоделась. Жара стояла страшная, паркет плавился. Разделась до лифчика и панталон. Есть у меня такие шелковые порты под условным названием "никербокеры" (для тех кто не знает — никербокеры надевают для игры в гольф). Я их в жару надеваю, чтоб ноги в кровь не стереть. Я потому так подробно описываю свой наряд, чтоб вы поняли, какое впечатление я произвела на Дашу. Словом, переоделась, поела, послушала последние известия — ничего утешительного — кто такой Путин? Почему вместо Степашина — Путин? Одно понятно — он нам по менталитету необходим. ФСБ в России, как Пушкин, "наше всё". Преображенский приказ, тайная канцелярия, Третье отделение, охранка, КГБ… ну и так далее. Мы самые бестолковые в мире, ленивые, с характером размазанным, душа у нас загадочная, а в ФСБ — никакой загадки, только уверенность и верность долгу.

И ведь организовано все в этом ведомстве великолепно! Почему, например, в военном Историческом архиве приятно работать. Я про Лефортовский дворец говорю. Я там много предков своим клиентам сыскала. В военном архиве хранятся материалы с конца XVII века: "Коллекция послужных списков русской армии". Для пользователя коллекции великолепно сработан алфавитный ключ по трем первым буквам — имя отчество, фамилия. А кто заказчик ключа? НКВД… Им нужно было быстро, сразу найти российского офицера и приплод его, и на свет вытащить. Вот выберут Путина в президенты, и он начнет насаждать у нас западное мышление как брадобритие. Равняясь на Петра I. А что с нами делать, если свободой пользоваться не умеем и все норовим украсть — чужую нефть, чужой никель, чужую жизнь. Если принудительное брадобритие начнется, я опять пойду книжки–раскладушки писать, оно безопаснее, чем работать с военным архивом. А может, двинусь в правозащитники… соблазнюсь, стану штатным сотрудником справедливости. Впрочем, рядом с Новодворской я себя не вижу.

Однако я отвлеклась. Вспомним события этого дня. Я уже сидела за компьютером, когда раздался звонок, и не по телефону, а в дверь. Ненавижу общаться с населением, когда у меня работает компьютер. Соседка, конечно, опять у нее телефон не работает. Я никербокер подтянула и в голом виде прошлепала к двери. Думаю, если Райка — убью!

Открыла дверь — девица. Я ее не узнала. То есть я и не могла ее — узнать, потому что не видела никогда. Но она была двойником Вари Соткиной, а Варя из тех женщин, которые запоминаются. А тут стояло измученное, обиженное создание с челкой, прищуренными глазами, которые пристально, и, как мне показалось, злобно меня рассматривали. Только тут я сообразила, что это та, которая прождала меня полдня на лавочке. Понятно, ей не за что меня любить, тем более что в никербокере я похожа на городскую сумасшедшую.

— Входите. Вы — Даша?

— Да, я Даша Измайлова. Вам заказали работу и оставили деньги.

— Садитесь, пожалуйста.

Я не стала выключать компьютер. Все наши дела мы решим в пять минут.

— Это хорошо, что вы пришли, наконец. В свое время мы договорились с Варей, что я примусь за работу, как только получу дополнительные документы. Еще, кажется, вы мне должны были что‑то рассказать, а вы исчезли. Естественно, я ничего не сделала.

— У меня и сейчас нет никаких документов. Только метрика о рождении.

— Ну вот видите. Задаток я верну, а делом вашим, простите, заниматься не буду.

Она вскинулась вся, вернее, как говорят в романах, по телу ее пробежала дрожь (куда она там пробежала — не ясно), а потом пролепетала?

— Как же так? Вы моя последняя надежда.

— Так уж и "надежда". Вам только так кажется. Вы не представляете, как часто я это слышу. Приходит клиент и заявляет, что для него сейчас самое главное, самое насущное — доказать его дворянское происхождение. Как будто сейчас без дворянского титула прямо жить невозможно, шагу ступить нельзя. В эпоху перемен все воруют, кто недра, кто заводы, а кто титул. И обывателя преследует настойчивая мысль — если я сейчас не украду, то, значит, никогда. То есть, если я сейчас князем не стану, то и всем моим потомкам тоже придется прозябать в "гражданах". А так хочется, чтоб дети мазурки танцевали на дворянских балах.

— Мне не надо быть дворянкой.

— Ваше дело я помню только в общих чертах. В последнее время я запретила себе браться за дела, которые кажутся мне сомнительными. Начинала я, теперь я могу позволить себе быть откровенной, как неуч и авантюристка. Такими же были и мои клиенты. "Врач мне сказал — курить для вас смерть. Я дал ему пятьдесят баксов, он и позволил". Помните этот анекдот? Я и вела себя, как этот врач. Энциклопедии мне было вполне достаточно, чтобы выдать клиенту информацию, сомнительную, разумеется. Удивления достойно, сколько у нас было князей. Раньше я думала, что князья у нас только удельные, но оказалось, что в XVII- XVIII веках был огромный приток обрусевших князей из татар, которые приняли православие. Все эти Кудашевы, Тенишевы, Кугушевы, Дашкины, Еникеевы, Чигадаевы… Зачем я вам все это рассказываю? Привычка, знаете, хвост перед клиентом распускать. Но за ваше дело я не возьмусь. У меня сейчас лицензия, я плачу налоги и стараюсь делать работу по возможности честно.

Я достала выданные мне для работы двести долларов, положила их перед Дашей, но она даже не взглянула на деньги. На меня она тоже не смотрела. Взляд ее был сфокусирован на ножке кресла, но эту ножку она тоже не видела, перед мысленным взором моей гостьи разворачивались другие картины, видимо, безрадостные. Безусловно, чем‑то она была похожа на Варю Соткину, но, во всяком случае — не характером. Да и черты лица ее были словно размыты, во всем сквозила вялость, безучастность. И главное, она вовсе не собиралась уходить.

— Хотите соку… или кофе? — а что мне еще можно было спросить в этой ситуации.

— Хочу.

Кофе она пила жадно, прихлебывала маленькими глоточками, явно не чувствуя вкуса. Взгляд там же — на ножке кресла, но что‑то в голове у нее крутилось, какие‑то мысли завихрялись, как смерчи.

— Ну, подумайте сами. Что мы сможем найти в роддомах с вашей етркой на руках. У нас даже устойчивой семейной легенды нет. Кто сможет подтвердить ваши родственные связи? Акушерки, что ли? Но ведь это было двадцать семь лет назад. Кажется, куда проще поговорить с родителями. Но для этого я вам не нужна.

— Послушайте, — заторопилась она вдруг, — как вас теперь называть? Элла Викентьевна или Анна Васильевна?

— Элла, конечно. Я вернула себе прежние имя и фамилию. Какая я Ростопчина? Это только вызывает лишние вопросы и недоразумение.

Вы видите, в наших диалогах, я была очень многословна. Это оттого, что мне все время приходилось чем‑то заполнять паузы. Даша обладала удивительным качеством образовывать вакуум в разговоре, а долгое, многозначительное молчание для меня вообще непереносимо.

— Послушайте, Элла, вы моя последняя надежда, потому что я потеряла лицо. Я только тогда смогу стать собой, когда докажу, что у меня есть сестра, с которой нас кто‑то разлучил по недоразумению или злой воле. Я уже сама не знаю, кто я, где мне жить, кого любить. Я говорю — меня не слышат. Не слышат, как сумасшедшую. Я хочу вернуться на свое место. Но для этого все надо объяснить людям.

— Девочка моя милая, ну я‑то здесь при чем? Уверяю вас, все ваши беды от наших поисков никак не зависят. Всё в вас самой. Загляните в себя и разберитесь.

И тут произошло нечто, что меня до глубины поразило. Можно просто сказать — Даша заплакала, но это значит — ничего не сказать. Она заслезоточила. Все произошло без всякого внешнего мускульного усилия, лицо ее не исказилось, не сморщилось, не напряглось. Так слезоточат иконы. Въяви не видела, только по телевизору. По прекрасному нарисованному лицу льются слезы или кровь. Как достигают этого эффекта, да и эффект ли это, не моего ума дело, но так льются слезы к большой беде, это я точно знала. Мне стало ее безумно жалко.

— Может, поешь чего? — сказала я с интонацией полной дуры.

Она подумала и сказала: "Нет!", потом еще подумала: "Хочу. Но если я поем чего‑нибудь, я сразу засну. Я лучше расскажу вам вначале. У вас доброе лицо, и мне кажется, что вы мне поможете. А деньги у меня есть. Я вам на расходы еще дам".

Я все‑таки настругала бутербродов, салатик овощной сообразила, сок поставила в высоком бокале и выключила компьютер. И еще я надела кофту. Мне казалось неприличным сидеть перед слезоточившей в одном лифчике. И вот, откусывая попеременно от всех бутербродов, мешая шпроты и сыр, забыв про вилку и ухватывая помидоры пальцами, Даша поведала мне свою неправдоподобную историю.

Понимаете, я не верила, что они похожи, как две капли воды, а задаток полгода назад взяла, потому что я у всех тогда задатки брала, мол, там разберемся. Увидев Дашу воочию, я удивилась, с чего эти девочки взяли, что они близнецы? Но если Дашу Измайлову Варина мать признала, то это, знаете ли, серьезное свидетельство в пользу моих клиенток.

Я оставила у себя Дашу не потому, что я добрая самаритянка, а потому что ей совершенно некуда было идти. Броситься сразу заниматься ее делами я не могла, Кроме потомка Гедимина имелся еще один важный клиент. А заплатил он мне так, что все близнецы мира могли на время успокоиться. Даше я велела написать письмо отцу с подробными объяснениями и ждать ответа. Фридман, конечно, заберет девочку к себе в деревню, и все ее беды рассосутся, насколько это вообще возможно в подобной бандитской истории в нашем бандитском государстве.

Ответа от Фридмана ждать нужно было долго, но Дашу это не волновало. По–моему, главным раздражителем в ее истории были не отец и не бандиты, а этот мальчик — Антон, которому Даша непременно хотела "все доказать". Была и еще причина, по которой я решила поехать с ней в пресловутую Котьму. Мне нужна была концовка. Сознаюсь, именно тогда я решила описать эту историю. Как бы ни была я увлечена теперешней работой, писать‑то все равно хочется. А тут готовый сюжет! Если страна под охраной ФСБ опять свалится в советский вариант социализма, то мою лавочку сразу прикроют. Но… не каркать! Скажу только, что копаясь в чужих родословных, я накопила кучу сюжетов. Вопрос только, будут ли они востребованы читателем, потому что убийца там обычно государство, оно же и вор, секс там в ночных рубашках и при выключенном электричестве, к голубым относятся в старых традициях, а про наркотики просто не знают.

Мы с Дашей хорошо жили. Она была тихая, как мышь, окна мне перемыла, безропотно стояла у плиты. Отоспалась, отдохнула, а потом утром за завтраком я вдруг присмотрелась и увидела Варю Соткину, право слово, одно лицо!

11

Фридман отказался искать "своих бандитов". Впрочем, не откажись он, Лидия Кондратьевна все равно не пустила бы его в эти игры. Он был совсем какой‑то ватный, без стержня, потому что пребывал в состоянии ожидания. Ждал он, вестимо, Дашу, при этом не давал волю нервам, потому что верил — с его дочерью никакой беды произойти не может, это он пять раз на день повторял, как молитву, но взгляд при этом имел отсутствующий. Похоже, что и все существо его отсутствовало в Лидиной квартире. Он пребывал в каком‑то другом мире, где слова жить и ждать — синонимы. Ел мало, спал много, категорически отказывался от телевизора — там все врут, от книг — у меня от них голова болит, и читал только "Известия", лениво отказываясь обсуждать прочитанное.

Иногда говорил с тоской:

— В горы хочу… Знаешь, в Средней Азии удивительные закаты. Лиловое и желтое — эти два основных цвета и для гор, и для неба… и чтоб киргиз на косматой лошадке по отлогому склону. Красиво.

— Средняя Азия теперь заграница, туда ехать никаких денег не хватит. Париж дешевле.

Он ее не слышал. Ну и пусть его. Видимо, в средне–азиатских горах ему легче ждать Дашку, а киргиз на лошади — символ гонца с хорошей вестью.

О странном совпадении, тайне, если хотите, или как Фридман определил — "знании", полученном при общении с Соткиными, они не говорили. На эту тему в первый же вечер было наложено вето. Лидию это "знание" поразило куда больше, чем Фридмана, и она тоже начала высказывать предположения — разлученные близнецы, ошибка в роддоме… В этом состоянии душевного шока и любопытства Лидия настолько потеряла бдительность, что рискнула, правда, неопределенно, размазано, предположить: " А может быть ты, Клим, не все знаешь? В конце концов, когда Дашенька родилась, та был "в поле…" Фридман, который до этого что‑то мямлил неопределенное, мол, да, удивительно, чего только в жизни не бывает, мол, бедная девочка, сколько ей пришлось… после невинного предположения Лидии впал в такую ярость, что она рот ладонью прикрыла и мысленно поклялась — никогда, ни при каких обстоятельствах не поднимать больше эту тему.

Словом, ясно было, что освобождение Фридмана из долгового плена ложиться целиком на ее хрупкие и немолодые плечи. Она не роптала. Россия — женская страна, ради мужика любая готова пойти на подвиг. Нормальная женская работа — чего там.

Ой, как про уголовников писать не хочется. Братва лезет из всех щелей — кино, театр, конечно, телевизор, он отдает бандитам куда больше времени, чем информационному каналу. Про криминалитет обыватели знают больше, чем про собственную жизнь. Ментов с крыльями любят беззаветно, хотя и считают лакировкой действительности, а вот вампиры, оборотни, воры и убийцы — здесь всё правда, всё, как в жизни.

В первую очередь Лидия рассчитывала на Петлицу. Уж если ребятки столько времени пасли Шурика, а потом напали на Дашу, то дело было действительно важным. Правда, Фридман уверял, что уж очень больших денег через его руки не проходило. Да и сумма, которую ему поставили в недочет, тоже выглядела странной — восемьдесят тысяч баксов, даже до сотни не округлили.

— Шурик прав. Им бумажки были нужны, — попробовала Лидия привлечь Фридмана к разговору. — Одним — деньги, другим — бумажки.

— Угу…

— Вот и будем искать тех, кому нужны деньги.

— А бумаги? Бумаг‑то у нас нет.

— Бумаги я для них потом сама напишу, — ответила Лидия беспечно, хотя шутить совсем не хотелось, даже как‑то жутковато было. Шурик тоже на эту тему не шутил, а закатывая глаза говорил шепотом — ФСБ.

Почему на эту тему писать трудно? Про участие уголовного мира в этой истории Фридман вообще молчал, а Лидия, если и делилась с автором чем‑то, то очень неохотно, крохами, словно буханку хлеба воробьям крошила. И не потому, что ей жалко было подарить лишний сюжетик, просто она была напугана.

И только про Петлицу Лидия рассказывала без внутреннего запрета. Видимо. считала, что при любом обороте дел любимый племянник все равно вывернется, потому что по беспринципности и наглости явно относится к людям риска, а главное, он ей ничем не помог. Она говорила племяннику:

— Шурик, ты должен найти мне этих людей. Я тебя об этом уже столько времени прошу, а ты словно не слышишь.

— Ну не знаю я, где они! Они мне домой звонили, а теперь смолкли. Пропали!

— Как же пропали? Ты же сам говоришь, что банк прослушивается.

— Это, теть Шур, совсем другая команда. Приезжают с утречка, машину ставят в пределах видимости и в наушники. И главное, совершенно этого не скрывают. Теперь пронюхали про черный ход, иногда машину во дворе ставят. Но поверьте, теть Лид, это совсем другие люди, это — по моему банковскому делу. Они у меня банк перекупить за бесценок хотят. Я знаю, это не Фридмановская подстава.

У Лидии вспыхивали родственные чувства:

— Ты их не боишься что ли? Как ты с ними справишься?

— Информационная война, — хитро щурился племянник. — Здесь, как в покере, у кого нервы выдержат, тот и куш возьмет.

Словом, выходило, что племянник глупо и некстати напугал Дашу, велев ей убраться из Пригова переулка, но Петлица стоял на своем:

— Нечего ей глаза людям мозолить. Один раз получила по башке, может и другой раз схлопотать. И это в лучшем случае. Она ведь им как заложница была нужна. А Фридман за ней — тут как тут.

— Да пойми ты, глупый человек. Мне это и надо. Я с теми, кто Фридмана ловит, в переговоры вступить хочу.

— В разговоры вступать надо по телефону–автомату, чтоб держаться от всей этой мухорайки на расстоянии. Даша в безопасном месте, и это хорошо.

Лидия Кондратьевна надеялась на помощь своей бывшей "крыши", но из трех ребятишек, которые посещали раз в месяц ее канувшую в лету контору, нашелся только один. Он категорически отказался обсуждать криминальную тему, потому что стал законопослушным человеком, работал на бензоколонке за твердую зарплату и даже вспоминать не хотел о своих "юношеских подвигах". Скажите, как за год повзрослел!

И все‑таки Лидия Кондратьевна вышла на человека, которого в уголовном мире зовут "авторитет". А может, ей только показалось, что вышла. Подсказку дала, как это не странно, Лия Сергеевна — лечащий врач. Лия Сергеевна работала в районной поликлинике на полставки, но средства для жизни получала из частной практики. И покойную тетку она пользовала частно. Врачица лечила кожные заболевания, у старухи от долгого лежания были не только опрелости, но и экзема. Словом, они плотно познакомились.

А тут вдруг встретились на улице, потом зашли к Лие Сергеевне чайку попить. В разговоре хозяйка сообщила, что у нее недавно гараж попытались вскрыть.

— В милицию, сами понимаете, жаловаться бесполезно. Но нашелся человек, помог. Кто такой? Клиент мой, естественно.

— Богатый?

— Не то слово. Кожа — как ковер, вся грудь, руки, живот — в татуировках. Причем таких, что осматривать его было стыдно. На зоне художники без моральных предрассудков. По наколкам они своих видят. Мой больной этими рисунками очень гордился. Думаю, что в уголовном мире он — генерал.

Лидия Кондратьевна очень оживилась.

— Представьте меня ему, — страстно начала она, не замечая, что изъясняется в традициях девятнадцатого века. — У меня к нему дело. На него можно положиться? Порядочный человек?

— Вполне, — на полном серьезе ответила Лия Сергеевна, и рассмеялись обе. — Я хочу сказать, что если он пообещает, то сделает. Это уж точно. И болтать не будет.

— Понятно, слепок с итальянского мафиози. Крестный отец.

— Услуга, конечно, платная. Но беда в том, что обычно он берет не деньгами.

— Вряд ли он покусится на мою честь, — залихватски расхохоталась Лидия Кондратьевна, но Лия Сергеевна не поддержала ее веселья.

— Еще неизвестно, что понимать под словом — честь, — заметила она философически. — Но это все так, гарнир. Я думаю, вы договоритесь.

Видимо, они договорились. Я хорошо представляю, как Лидия сидела перед этим разукрашенным наколками богатырем, руки ее, ладонями вверх, лежали на коленях, прося подаяния. А авторитет, я не знаю даже, был ли он молодым или старым, красавцем или уродом, но скорее всего, неприметным человеком толпы, слушал ее не перебивая и, наверное, жалел. Убогая картина…

Где они встретились, как договорились о встрече, дала ли врачица Лидии телефон или сама выступила в качестве провожатого- все это совершеннейшие потемки. Через неделю после тайной встречи поступили первые сведения.

— Знаешь, где сейчас твой Александров? — спросила Лидия, гордая своей осведомленностью.

— Какого еще Александрова? — Фридману не хотелось возвращаться на грешный мир из воздушной Киргизии, а может быть с Северного Урала или с Енисея.

— Альберта Александрова, дружка твоего. Ну, который тебя подставил? Вспомнил? Так он за бугром, то ли на Канарах, то ли на Филлипинах. Островной житель. Большие деньги, говорят, вывез. Такие деньги на куриных ногах никак заработать невозможно.

— Тоже мне — новость. Был бы он здесь, пошел бы и морду ему набил. Или убил бы к чертовой матери.

— Это новость означает, что мы на верном пути. Подожди немного. Всех бандитов найдем, до единого.

— И со всеми расплатимся, — грустно сказал Фридман.

В упоении от первого успеха Лидия Кондратьевна не почувствовала насмешки. Теперь время за них. Надо будет, господин Икс, как она условно называла своего татуированного знакомого, и Дашу поможет сыскать. Но это в случае крайней необходимости. Пока она даже заикаться об этом Фридману не смела.

На очереди стояло другое неприятное дело. Надо было наконец захоронить прах тетки, который она все еще не забрала из крематория. Фридман, как только услышал об этом, тут же вынырнул на поверхность реальности и вызвался поехать за урной. Лидия не препятствовала.

Кажется, чего проще, получили урну и теми же ногами на кладбище. Но на кладбище‑то надо ехать вдвоем. Фридман привез урну домой и поставил ее на полку, рядом к книгами. Потом передумал, спрятал за шторой в спальне, чтоб Лидии на глаза не попадалась. Уже ночью он сообразил, что не гоже ночевать в одной комнате с покойником. Встал, отнес урну в ванную, поставил на пол. Утром Лидия пошла чистить зубы и, конечно, сбила урну ногой. Крику было!

Поехали на Немецкое кладбище. "Восьмерка" у Лидии была в ремонте, взяли такси, не в городском же транспорте прах перевозить. На этот раз Лидия Кондратьевна сама держала урну на коленях, ей казалось, что это ее родственный долг. На улицах были пробки, приходилось подолгу стоять у каждого светофора, еще и жара изматывала. Когда машину на обгоне сильно качнуло, Фридман предупредил:

— Аккуратней держи. Там пробка плохо притерта.

Только тут Лидия воочию поняла, что везет на коленях не просто сосуд юдоли, а саму незабвенную Клавдию Захаровну. И хоть от нее ничего не осталось, дух ее сейчас пребывает где‑то поблизости, летает над машиной, скалится. Первым порывом было — выбросить урну в окно, но она сдержалась. Фридман понял все без слов, принял урну и поставил на пол под ноги.

Кладбище было прекрасным. У подножий вековых лип и кленов залегла благодатная тень. Сочная живая трава окаймляла решетки, на заброшенных могилах стеной стояли сорняки, но главные дорожки были тщательно подметены. Звуки города сюда не долетали. Словом, покой и благодать, но на беду свою Лидия заблудилась. Грех, конечно, так долго не посещать семейное кладбище, да и перед Фридманом вдруг стало ужасно неловко.

Пришлось идти искать служителя. Он нашелся быстро и очень обрадовался посетителям.

— Захоронить? Это мы мигом. Сейчас приведу вас к родовому гнезду. Можете гордиться, что в таком месте будете лежать. Кладбище у нас сейчас знатное. Престижное кладбище! Такие люди сподобились лежать.

Служитель был одноног, но необычайно ловок. С протезом обращался как с родным, и костыль служил ему не столько подпоркой, столько указкой. Круглое, приветливое лицо венчал неопределенного цвета кепарь с пупочкой, рыжий завиток волос на потном лбу сообщал ему что‑то опереточное. О покойниках, лежащих обочь дороги, он рассказывал, хоть его об этом никто не просил, с явным удовольствием. Тон рассказов был таким, словно все они — его приятели, там, за стенами кладбища, в другой жизни, они были сами по себе, а здесь, в тишине, все стали единым и дружным коллективом.

За болтовней служителя Фридман не заметил, как они свернули с главной аллеи на боковую, потом дорога превратилась и вовсе в тропочку, всюду могилы без оград, некуда ногу поставить. И вдруг — лужайка, огромный ухоженный газон. И как‑то неожиданно мажорно запели птицы. В центре газона стоял черного мрамора постамент, на котором в кресле восседала бронзовая фигура мужеска пола. Затылок его был толст и надменен, как у Нерона.

— Сюда, пожалуйста. Обойдите вот здесь. Отсюда лучше видно. Произведение искусства! Высшая проба!

— Кто это? — оторопело спросила Лидия Кондратьевна.

— А это новые русские так хоронятся, — палка его нацелилась прямо в бронзовое переносье еврея в кресле. Это вот — папенька. Убит. Разборка была.

— Кто же его убил? — пролепетала Лидия.

— Пойдемте, покажу, — служитель, услужливо отодвигая перед попутчиками ветки, заковылял по тропочке. За старым кленом и кустами шиповника открылась другая лужайка, не уступавшая размерами первой. Такой же постамент, и тоже — бронзовая фигура, на этот раз не сидящая, а стоящая, романтический бронзовый плащ развивался, как у Лаэнгрина. В скульптурных чертах покойного явно угадывались черты кавказской национальности, а плащ при ближайшем рассмотрении оказался буркой.

— Вот они и убили.

— А этих кто убил?

— Родственники первого, а руководил всем сын. Вы разве сына не заметили? Слева от папеньки разместился, чуть вниз.

Служитель опять резво побежал назад. Лидия хотела было воспротивиться, но не успела, Фридман кинулся за добровольным гидом с полным энтузиазмом.

— Вот, — представил могилу служитель. — Сынок.

— А сына кто убил?

— Так родственники тех… — палка указала на соседнюю лужайку. — Сейчас они на время угомонились, но, я думаю не надолго. Ждем.

— Идем отсюда скорее. Я не могу больше, — взмолилась Лидия, — мне страшно. Клим, да ты слышишь ли меня?

Он ее не слушал. Взгляд его был прикован к золотым буквам на мраморной доске. И только когда Лидия с силой дернула его за рукав, он повернул к ней лицо. Выражение этого лица было сложным, полный коктейль из удивления, радости, сочувствия и брезгливости.

— Ты на фамилию посмотри, — сказал он.

— Бам Григорий Абрамыч, — прочитала Лидия, потом оглянулась на могилу сына, — Бам Илья Григорьевич… Так это люди? Ты же говорил, что поставщики с БАМа.

— Мало ли что я говорил, идиот. Я с этими бумагами не работал. Они мне только раз на глаза попались. А слово "БАМ" в советских мозгах… Ну ты сама понимаешь. А на инициалы я и внимания не обратил. А здесь вдруг как вспышка в голове! Вот почему они не звонят, голубчики.

Лидия вдруг стала задыхаться. Кладбищенского воздуха ей явно не хватало.

— Все это замечательно, — сказала она прерывисто. — Хотя и грех так говорить. Все- таки люди… Но я бы хотела похоронить мою тетку, она из их компании. Пропади они все пропадом! Закопаем ее быстро — и бегом отсюда. Фридман, ты меня слышишь?

12

Значит, их было две… Это Марина точно подтвердила. У второй, которая Даша Измайлова, оказывается, есть реальный отец. Твердила про любовь, а потом тоже сбежала. И в последней, главной записке, написала, паршивка, что украла пятьдесят рублей. В этой части рассуждений Антон всегда бил кулаком — по столешнице, по подлокотнику кресла, по собственной коленке, если ничего другого не подворачивалось.

Вначале, естественно, он просто ничего не понял. Вначале, когда они обе были в одном лице, главным ощущением было чувство брошенности. Горько — до воя. Ты — ветошь, румега, которую выбросили за ненадобностью. Любовь обладает неоспоримым качеством возводить все в степень. Уж если ты счастлив, то сердце съезжает с ритма, дыхание зашкаливает, а уж в горе… эпитетов не подберешь. Тоска стояла в доме неподвижная, вязкая, как старый клей — хоть стихи пиши… или дневник, где подробненько, каждый изгиб страдания… Писать дневник он начал было на компьюторе, но потом опомнился, бросил. Чтобы где‑то там на жестком диске запеклось его живое, студенисто дрожащее штучное страдание! Безумие, честное слово!

Второй раз он сел за дневник, когда Марина по телефону рассказала ему про посещение Фридмана. На этот раз он взял ученическую тетрадку в клеточку и исписал в едином порыве десять страниц. А может и больше, не считал. Фразы выходили корявые, но его это мало волновало. Он хотел разобраться в невероятной, фантастической ситуации. И разобрался. Опять выходило, что виновата во всем (непривычное имя!) Даша. Ведь только она понимала ситуацию! И так и объясни все по–человечески, без оскорблений! Да видно уж натура у нее такая, не может, чтоб не обижать. В какой‑то момент вдруг, как электрическая вспышка, мелькнуло что‑то, перевернув всё с ног на голову, и даже затасканное слово — истина, вспыхнуло перед глазами. Не слово, конечно, мелькнуло, а ожило Дашино лицо с затравленным выражением. Но этот миг не хотелось закреплять в памяти, потому что он только рождал новую боль.

Весь их последней разговор был чистой нелепицей. Он был не готов к осмыслению подобного — я не Варя! Да и какой нормальный человек может предвидеть подобное. Нет, вы представьте, господа, к тебе приходит друг, или, того круче — приезжает мать, сидит с тобой за столом, чай пьет, а потом вдруг между делом сообщит, что она тебе вовсе не мать, а просто похожая на нее женщина. А ты ее люби как мать, потому что она хоть и не мать, но человек неплохой и любить тебя готова.

Именно такие мысли пришли Антону в голову, когда он сидел с Ольгой Константиновной на кухне и жевал домашний пирог с яблоками. Мать была озабочена, но виду не показывала. Она приехала в Москву по настоянию мужа, который впал в панику после длинного телефонного разговора с недавним начальником сына. Начальник рассказал, что Антон пришел к нему в кабинет, буквально "дверь ногой открыв", "швырнул" на стол заявление, и. когда услышал естественный вопрос, почему он увольняется, и не получил ли он выгодное предложение от конкурентов, "пошел пятнами" и стал лепить что не попадя. Оказалось, он уходит в "никуда", работать у них отказывается, потому что каждый день ждет сокращения, и уж лучше самому уйти, чем ждать, когда тебя вышвырнут на улицу. После этого начальник стал горячо уверять Антона, что если они и будут дальше кого‑то сокращать, то его сократят в последнюю очередь. И еще присовокупил, что фирма сейчас процветает, и утверждать обратное есть предательство по отношению к самой сути их работы. Тогда Антон крикнул, что "у них тут не работа, а скука смертная", потом вдруг смутился, извинился и ушел.

Отец так и видел, как его собеседник на другом конце провода прижимает руку к лацкану пиджака и клянется, что все так и произошло, словом, "похоже на стресс". Было от чего запаниковать.

Отец не понимал молодых. Хочешь деньги делать — делай, но облеки свою деятельность в приличные слова! Правду, они, видишь ли говорят. А кому нужна такая правда? Это уже не правда, а откровенный цинизм. Их снисходительная вежливость была оскорбительна. Ладно бы, если бы глумились над бывшими партийными зубрами. Если точно сказать, то зубров, если те в силе, они как раз уважали. Осмеянию подвергались святая святых — "шестидесятники". В лучшем случае всех этих диссидентов в политике и культуре молодые девятидесятники просто не замечали — старье! Мог ли он когда‑нибудь предположить, что будет обижаться за Тарковского, Галича, кто там еще?… Он сам с ними всю жизнь боролся. Но одно дело бороться и уважать, и совсем другое — снисходить, через губу…

А что вы сами можете? Позволили хитрым старикам разорить страну, сами в этом тоже преуспели, обворовали всех, кого только смогли, унизили, а теперь — "через губу"? И все только "бабки, бабки" на уме. Отец ненавидел все, что выходило из‑под руки молодых — безумные клипы, нелепые подтанцовки, страшненькие, убогие, бумажные фильмы. А это откровенная ориентация на запад! Что без конца Америке в рот‑то смотреть? Или у нас собственные мозги совсем усохли?

И вот теперь сынок… Можно понять, что тебе невмоготу стало в этой конторе. Не каждому в радость нефть из пустого в порожнее переливать, посредники, блин! Но ты предварительно позвони домой, посоветуйся. Каково это слышать от чужих людей! Не умеешь быть счастливым, так стань хотя бы богатым. При родительских‑то связях — дерзни!

Он три дня ждал звонка от сына. Потом не выдержал — позвонил сам. И тогда в дом страшненькой "глокой куздрой" вползло словосочетание "высокая мода". Мать тут же стала собирать чемоданы.

В молодости про Ольгу Константиновну говорили, что она похожа на японку, хотя никакой раскосости в ее спокойных, карих глазах не наблюдалось, но красивая была женщина. Теперь она огрубела, когда‑то миниатюрная фигурка ее стала коренастой, крепенькой, былая экзотичность в повадках сменилась трезвым отношением к жизни. Она не стала жадной, ни в коем случае, и если все делала своими руками — и помидорную рассаду на подоконниках растила, и обои переклеивала, без конца кроила и подшивала новые шторы, окон в новом доме было, как в казарме, и меняла плитку в ванных — то вовсе не из экономии, хотя, конечно, она тут присутствовала, а из‑за укоренившейся привычки к работе. Все эти дела, которые муж называл придуманными, были для нее поручнями, вцепившись в которые она брела по жизни. А как иначе жить? Деньги есть, дом огромный, но чем занять день? Желание сына идти в чужой мир фотомоделей и подиума казалось ей верхом расточительности. У них с отцом там блата нет. Ну кто так делает, Антон?

Сын молчал. В конце концов, Ольга Константиновна вынуждена была перейти от риторических вопросов к прямому нападению. Естественно, она цитировала мужа (его авторитет был непререкаем), то есть нападала не на столько Антона, сколько на все его поколение. Иногда только прорывался личный, от сердца идущий всхлип: я из‑за тебя поседела, ты еще наплачешься на моей могиле, пощади хоть отцовскую печень!

— Вы думаете, что вы "не такие". Что вам — все можно. Подожди, дорогой. Ничего нового вы не придумаете. Так же будете детей рожать и пеленки сушить. Разве что легче будет с тайдом и памперсами. Но разве в этих игрушках дело? Подождите, еще ваши детки подрастут, покажут вам, где раки зимуют.

"Что она говорит? — думал Антон. — Что это за фраза — " вы не такие?". В словах ее нет смысла, одни ученические прописи. Про себя он твердо знал, что он именно "такой", плоть от плоти, ген от гена, обычный сынок, все получивший по блату.

— Ну, положим, на квартиру я сам заработал.

— Да без отца!.. — Ольга Константиновна даже задохнулась. — Кто бы тебе ее по такой цене продал?

— Договаривай! Отец считает, что я неудачник?

— С чего ты взял? — смутилась мать.

— Да это слепому видно. Теперь он переживает, что я за бесценок колбасную фабрику не смог купить у государства… или металлургический завод. Ну не Абрамович я! Ну нет у меня такого таланта, чтоб взять и сразу полвселенной украсть. И вообще не хочу я в этом участвовать! Я лучше в затишке пересижу.

— То есть, ты отказываешься делать карьеру?

Это было обиходное и очень привычное словосочетание в семействе Румеговых. Грубо мир делился на тех, которые не хотели и не могли сделать карьеры и на тех, которые и могли и хотели.

— Там видно будет.

— Растащат Россию по соломинке… — сказала мать грустно.

— Буду на жестком спать, — иронично буркнул Антон, патриотическая тема в устах матери была совершенной новостью и показалась ему смешной.

Подтекстом последнего замечания Ольги Константиновны была недавно услышанная по телеку лекция модного социолога, который не столько рассказывал, сколько пугал. Оказывается (и это закон!), в государстве, которое проходит модернизацию, через пятнадцать лет приходит к власти поколение, которым сейчас восемнадцать. И что мы видим? У Зиновия Яковлевича, например, сын анархист. Поступил в университет на философский и сразу помешался на Кропоткине. Теперь орет на всех углах, что анархизм трактовали неправильно, что батько Махно был выразителем народной идеи, и при этом не только не был антисемитом, но всеми силами стремился помочь обездоленному еврейскому народу. А у Кирилла Ивановича, промышленника, настоящий человек — гордость города, сын по Павлу Корчагину панихиду служит, потому что тот был христиански чист, целеустремлен и начисто лишен эгоизма — все для людей, для светлого будущего. У Зинаиды — секретарши — сынок наркоман, хоть она это тщательно скрывает. Да разве скроешь… И вот они, значит, вернее, их идеи, будут править Россией. Муж прослушал передачу очень внимательно и, пренебрегая привычной партийной лексикой, бросил озабоченно: не приведи Господь!

— У тебя деньги есть?

— Пока есть, — равнодушно отозвался сын.

— И какие у тебя ближайшие планы?

— Планы? — Он помедлил мгновение, — женюсь…

Признание само вылетело, хотя он об этом сейчас меньше всего думал. Главное было — стенку перед матерью возвести, и чтоб она за эту стенку ни ногой.

— Та–ак. И позвольте узнать — на ком?

— На близнецах.

— Одновременно? Сразу на двух?

— На той, которая за меня пойдет. Я бы хотел, чтобы это была Даша.

— Может, познакомишь? — в голосе материя звучала явная насмешка.

— Обязательно познакомлю. Ее пока нет. Но она скоро появится. Я в этом абсолютно уверен.

Антон ждал шквала негодования, но его не последовало. Нельзя сказать, чтобы Ольга Константиновна совсем не поверила глупым словам. Ясно, что сын сейчас просто ёрничает, но что‑то за этим явно кроется. Однако не следует торопить события.

— Поезжай‑ка ты куда‑нибудь развеяться? На Канары, например, или в Анталию. Денег подбросим.

— Нет, мам. Спасибо, конечно.

И нечего с ума сходить. Мальчика не убили в Чечне, не пристрелили в собственном подъезде. Он жив, здоров, красив. Пусть поосмотрится в жизни, поиграет на подиуме, а когда у него деньги кончатся, он все равно к родителям приползет. Рембрант, "Блудный сын", мы тоже грамотные.

С этими тихими мыслями Ольга Константиновна поехала по магазинам, прикупила себе черный костюмчик, лиф вышит стеклярусом — ручная работа, юбка до полу. Может, он на ее фигуре и странно сидел, но при полноте, говорят, следует длинное носить. Главное, что надо было купить в столице, это хорошие зимние сапоги, но летом их в Москве почему‑то не продавали. Глупейшие порядки завели.

А потом она позвонила мужу, сказала, что все не так ужасно, у мальчика не стресс, а просто возрастная дурь, кажется, он влюблен. Пусть поиграет в показ мод, а мы тем временем ему новую работу подыщем. И еще, вагон у нее седьмой, и пусть Андрюша приезжает вовремя, а не так, как прошлый раз, когда полчаса пришлось с чемоданами торчать на платформе!

Антон остался один на один со своей обидой, но она к этому времени, надо сознаться, уже порядком пообветшала. Кроме того, он знал, что ему нужно делать. Слово сказанное иногда есть сделанное. Именно так думал Антон, приняв решение ехать к Фридману знакомиться. Как только Даша решит покинуть свою конспиративную бездну, вынырнет она непременно рядом с отцом. Вот тут‑то Антон с ней и объяснится.

Фридмановский номер телефона Марина сообщила сразу, а вот с адресом заупрямилась, ее, видите ли, предупреждали, как это опасно, надо соблюдать осторожность. Потом смилостивилась.

И вот уже адрес в кармане и нога занесена, но тут Антон вспомнил, что жениху пристало иметь виды на будущее. Увлеченный своей бедой, он совершенно забыл, что начал новую жизнь. Пора бы забросить удочку в быстрый и мутный поток под названием "высокая мода". Если в струю не попадешь, ничего не получится. На быстрый улов он не рассчитывал, но предъявить‑то себя надо, отдать в Агенство партфоле, потолкаться среди ребят, напомнить, какой у него рост без каблуков и какие оценки в сертификате. Предъявил, отдал, потолкался, напомнил. Теперь все, назад дороги нет.

В последний день августа, отглаженный, глянцево выбритый, словом, в парадном брачном оперении, он сел в машину и направился на другой конец Москвы. Розы, как дурак, купил, все‑таки ответственный шаг. С утра был очень осмотрителен, ожидая от жизни "знака на пути". Бытовые мелочи должны были стать приметой, подтверждающей правильность его шага. Ведь что такое поездка к Фридману? Это как загодя вбитый в стену гвоздь, на который он повесит картину, которую уже присмотрел и купит, если сговорится в цене. А какие могут быть знаки? Во–первых — в пробку не попасть, и чтоб нужный дом быстро обнаружился, чтоб лифт работал и, наконец, чтоб Фридман был дома. Предварительно позвонить он себе категорически запретил. Они должны познакомиться вживую, а дальше — по судьбе.

На светофоре оглянулся. Брошенные на заднее сидение розы на длинных стеблях, холеные, обрызганные росой (водичкой из пластмассовой бутылки) выглядели необычайно красиво, как‑то уж слишком из мыльных опер. Только и успел подумать — фальшивка, как накладная борода, нельзя к Фридману с розами, неприлично, и опять сосредоточился на дороге. Она была трудной сегодня. Говорили, что из‑за какого‑то "членовоза" перекрыли центр, и все машины устремились к Садовому кольцу. В пробке проторчал полчаса, хорошо, что не больше, и наконец, о, чудо! — вырулил на проспект Мира.

Путь Антона лежал к Звездному бульвару, а оттуда по Второй Новоостанкинской в нужный переулок. Он помнил, что с попаданием на Звездный бульвар была какая‑то сложность, поэтому встал на обочине и еще раз заглянул в "Атлас". А далее произошло невозможное — он заблудился. Проспект мира вплоть до Дома моды Зайцева был им хорошо изучен, но дальше на машине он никогда не забирался, нужды не было. А тут вдруг выяснилось, что как раз там, где находился требуемый поворот, проспект перерыли, перегородив все щитами.

Пришлось поехать назад. Он нырнул в первую подвернувшуюся улочку, но она уверенно и ловко повела его вправо, куда ему было совсем не нужно. Некстати выскочила железная дорога, загрохотала товарняком, потом какие‑то ведомственные гаражи, шлагбаумы, мордатые парни начали качать права. Назад, к печке — к проспекту, от него и танцевать. Отмена сегодняшнего визита ничем не грозила, можно было поехать и завтра, в конце концов, если он приедет к вечеру, тоже ничего страшного, но Антон запаниковал. "Потемнело вдруг и сделалась метель", — повторял он, как идиот. Знаки на пути были таковы, что ему вообще никуда не следовало ехать, а дома сидеть и на улицу носа не высовывать! И уже опять сизым дымом стала сгущаться в машине тоска — он неудачник, бездарь! "Путь к счастию" чреват неприятностями, как там еще… тернист, то есть обильно порос колючим терновником, это кусты такие или деревья. В моторе послышался какое‑то лишний звук… тах, тах, тах… это он днищем об железку на повороте… Уж если не везет, то по–крепкому!

И тут вдруг с таблички на доме его приветливо окликнул господин Бычков. Кто ты, неведомый? Тебя мне как раз надо. А далеко ли до Жадрина? С улицы твоего имени, дорогой Бычков, до Звездного бульвара рукой подать, главное, никуда не сворачивать.

Дальше все шло как по маслу. Нужный дом стоял выпятив грудь с бляхой–номером, подъезд был всего один, код сломан, лифт работал. В открывшем дверь человеке Антон сразу признал Фридмана, у Даши была совершенно такая же привычка клонить голову набок. Впрочем, у Вари тоже была такая привычка.

— Не открывай, спроси, я сама! — раздалось из глубины квартиры, и в коридор вышла немолодая особа с пышными, медью отливающими волосами, сразу видно — парик.

— Здравствуйте. Вы Клим Леонидович? Я правильно угадал?

— Правильно. Но зачем вам надо угадывать?

— Кто вы такой? — с вызовом спросила обладательница парика.

— Я Дашин жених, — быстро сказал Антон.

— Так она у вас?! — вскричали оба.

— Нет. Я не знаю, где она. Я так же, как и вы, жду. Позволите пройти?

Фридман еще хмурился, а женщина, то есть Лидия Кондратьевна, уже улыбалась лучезарно, до женщин все быстрее доходит.

— Так вы Дашенькин жених? — спросила она ласково, и добавила с легкой ехидцей: — А где же розы?

13

Элла Евгеньевна сто раз повторяла:

— Чего ты меня ждешь? Поезжай сама в свою Котьму. Зачем я тебе нужна? Боишься, что ли?

А Даша отвечала:

— Боюсь. Но совсем ни того, что вы думаете, не бандитов. Я боюсь, что без вас ничего не смогу узнать. Да они там в Котьме и разговаривать со мной не захотят.

— И только? — с напором спрашивала Элла Викентьевна. — И ты не боишься, что лишней информацией можешь испортить чью‑то жизнь и свою поломать?

И Даша с вызовом отвечала, что ее жизнь и так поломана, и ей нужна правда, только правда, ничего, кроме правды. Дурочка, молодые и влюбленные все умом не крепки.

Они поехали в Котьму как раз после солнечного затмения, о котором столько трубили в прессе. Элла Викентьевна нашла щелку в работе в первых числах августа. Богатый заказчик, получив в руки график родословного древа и кучу пояснений к нему, перестал претендовать на ее время, но на этот раз отложить поездку попросила Даша. Солнечное затмение необходимо пережить дома, так она сказала.

В конце тысячелетия каждое событие, даже покупка колготок, приобретает особое значение — их надену в другом столетии. Что же говорить о редком астрологическое чуде! " В Англии в графстве Корнуэлл затмение начнется в два часа четырнадцать минут…" В этой точности таилось что‑то мистическое. А уж когда тень от солнца добралась до Румынии и поплыла от Рымника к Вылче, Даша так и впилась в телеэкран. Там на холмах и долах тысячи, миллионы людей в черных очках с задранными вверх головами целых сорок три секунды будут стоять днем в полной темноте. Вот сейчас, сейчас… Голос диктора нагонял ужас: " Солнце закрылось полностью… похолодало вдруг… поднялся ветер… солнечная корона… люди замерли в ужасе".

— В этом есть что‑то библейское…

— Угу… Только похоже на американскую рекламу жвачки, — заметила Элла Викентьевна. — Наши такой рекламы никогда не сделают, у нас еще осталось уважение к божеству и великим катаклизмам, а в Штатах и из конца света устроят шоу. Хотя, пожалуй, я идеализирую наших. Скорее всего, у них на вселенские рекламы просто денег нет. И вообще, хорошо, когда мало денег. Голова лучше работает…

Даша не слушала Эллы.

— Где‑то там Варя, — шептала она. — Я уверена, что она в этой толпе. Такое она не пропустит. Мне кажется, что она создана природой для того, чтобы увидеть все, что мне не дано.

— Природой, создано… Глупости какие! Зачем начинять природу мистичиским смыслом. А я вот, например, слышала, что в Европе сейчас стало рождаться очень много тройняшек, четверняшек… у одной вообще — семь детей. Говорят, что этот феномен наблюдается после длительного употребления противозачаточных таблеток. Кто бы мог подумать… После долгой засухи наводнения бывают особенно сильными. Семь близнецов, и все друг на друга похожи, как семь капель — каково? Их разлучили, и все ищут своих родителей.

— Я бы этого не перенесла…

В Котьму они приехали ночью. Поезд и минуты не стоял, еле успели выскочить. Маленький, дореволюционной постройки вокзал был пуст, потом сыскался сонный милиционер.

— Гостиницы, дамочки, у нас две. Одна хорошая, другая дешевая. Но ведь ноги‑то не казенные, а автобус только в шесть на линию выйдет. Поэтому идите в дешевую — бывшее общежитие сельскохозяйственного техникума. И стучите крепче, Анастасия Ивановна, ночная дежурная, уж если заснет…

Достучались. Анастасия Ивановна тут же повела их в "номер", тускло освещенную комнату на десять кроватей.

— Нам бы номер на двоих.

— А вы тут вдвоем и будете. Почивайте.

Элла Викентьвна попробовала всучить дежурной паспорта, но та отмахнулась: "Утром, все утром…" и ушла досматривать сны на широкий зеленый диван, который стоял в вестибюле.

Уже давно не было тех студентов, которые спали на этих матрасах, строчили на широких подоконниках конспекты и вешали одежду в хлипкий, незакрывающийся шкаф, но запах жареной картошки с луком так и не смог выветриться из помещения. Бывают запахи и похуже, но этот тоже не радовал. Однако простыни были чистые, пол отмыт до блеска, форточка покорно распахнулась в сад — все о`кей, господа! Они завалились спать, и в десять часов уже направили стопы в роддом, который размещался в бывшей земской больнице.

И здесь сразу начались неожиданности. Роддом, ввиду аварийного состояния, был закрыт на капитальный ремонт. Денег было мало, и ремонтировать его должны были до бесконечности. В обязанность оставшегося на этом тонущем корабле персонала входило принимать "аварийных" рожениц и транспортировать их в поселковую больницу. Поскольку в Котьме, как и во всей России, рожали сейчас мало, обязанность эта не была обременительной.

На удивление, заведующая сыскалась сразу. Эта очень немолодая, уставшая, очкастая (глаза ее за линзами были огромными, как у лемура) женщина рассудила вполне разумно: вначале необходимо отремонтировать собственный кабинет, пока ты на рабочем месте, на пенсию не отправят. В чистенькую, со свежим линолеумом комнату уже внесли китайскую розу в огромной кадке и повесили над столом нехитрый пейзаж местного художника. Вот только окна не успели отмыть до полного блеска, истинная мука — соскабливать бритвой со стекла масляные подтеки. Без штор кабинет выглядел голым, солнце било в лицо, и заведующая все время загораживалась от него рукой. В конце концов, она не выдержала, позвала санитарку.

— Закрой окна хоть газетой, что ли! Или старый плакат возьми. Ведь это мука так сидеть! Как в Сахаре.

Доля раздражения досталась и неожиданным посетителям.

— Прошу вас покороче. У меня мало времени.

Элла Викентьевна знала, с чего начать разговор. Прежде всего она положила на стол деньги в долларовом исчислении, сумма была небольшой, но не унизительной. Заведующая посмотрела на них испытующе, потом слегка отодвинула в сторону.

— Ну зачем вы так? — в надтреснутом голосе послышалась укоризна. — Я и без денег согласна с вами беседовать.

Санитарка опять пришла в кабинет и стала прикнопивать к оконной раме плакат с изображением Горбачова. Ее явно интересовало, зачем явились в роддом эти две иногородние, может, даже столичные. Так под присмотром последнего Генсека и потек их разговор.

— Дело в том, — голос Эллы был профессионально четок и безукоризненно доброжелателен, — что нас интересует давние дела, которые случились здесь двадцать семь лет назад. Нас интересуют близнецы.

— Так это вы нам писали полгода назад? Простите, а для чего вам это надо?

Элла тут же достала паспорт, лицензию, какие‑то бумаги, среди них была даже справка из ЖЭКа. Все выглядело очень представительно.

— Оплата услуг предусмотрена моими правами, все затраты оплачиваются клиентами.

— Эта девушка — ваш клиент?

— Именно.

Деньги незаметно перекочевали в стол. Лицо заведующей разгладилось. Приятно, когда можно и провинциальное достоинство соблюсти (мы здесь не взяточники!), и доллары получить.

— Так что же вас конкретно интересует?

— Нас интересуют роженицы, которые поступили к вам в сентябре 1972 года. Предполагается, что одна из них — мать моей клиентки.

— Что значит — предполагается? — она обратилась к Даше. — Вы не знаете этого точно?

Даша открыла было рот, но Элла Викентьевна поспешила с ответом.

— Знает, но недостаточно точно. Это мы и хотим выяснить.

— Вам нужны документы или очевидцы?

— И то, и другое.

— Я работаю в в этом заведении только десять лет, до этого практиковала в области. Но персонал у нас старый, город небольшой. Сейчас, правда, большинство сотрудников в поселковой больнице или на пенсии, но я дам вам адреса и фамилии. Записывайте.

Список получился внушительный, чтоб всех обойти, трех дней не хватит.

— С архивом вам, можно сказать, повезло, — продолжала заведующая. — Мы должны хранить документы двадцать пять лет. Но по безалаберности и отсутствию средств устаревшие карты рожениц не перевели в городской архив. Правда, сейчас в связи с ремонтом наш архив опечатан.

Элла положила на стол еще двадцатку, доллары неторопливо и с достоинством были препровождены заведующей в ящик стола.

— Архивом заведует Инна Васильевна. На этой неделе она не работает, но попробуйте ее уговорить прийти на работу.

— Ну, с кого начнем? — спросила Элла Дашу, когда они очутились на улице.

— С архивариуса, наверное.

Что ни говорите, а в провинции другой воздух, у домов и деревьев отличная от столиц аура. Время и человеческие мускулы работали здесь в другом ритме, поэтому в маленьких городках звучит отголосок того способа существования, который назывался земством. Это тогда были построены вокзал, почта на главной улице, гимназия мужская, в ней и по сей день школа, гимназия женская, каланча кирпичная красная с островерхой кровлей… Но больше всего здесь было купеческих особняков. Вид их не претендовал на красоту и изысканность, главным в раскрое домов были основательность и крепость. И еще лабазы, мучные ряды, крупяные и рыбные лавки… Иногда вдруг инородным телом вклинивался в этот ряд новострой — жилой дом, клуб или контора. Жалкая судьба у этих тридцатилетниех стариков. Его, бедолагу, позавчера комиссия приняла, вчера ключи жильцам вручили, а сегодня уже пошел крошиться бетон и потекла кровля.

Шаг в сторону от главной улицы, потом еще пятьдесят — сто метров, и ты обнаруживаешь, что город прилепился к изгибистой речке, опушенной ивами, ольхой черной и черемухой. В низинках речки образовались запруды с зеленой ряской и ржавыми листьями кувшинок, к берегу жмутся посаженные на цепь лодки. Из‑под деревянного мостка выплыла стая гусей и последовала к противоположному берегу с важностью древнегреческой флотилии.

Заросшая муравой, тихая улочка отличалась от всех прочих тем, что все ее частные строения принадлежали к "домам образцового быта". Об этом свидетельствовали фанерные, любовно обновленные доски на фасадах. Хотя шут их знает, котьминцев, может, у них все дома, как брошками, украшены такими досками.

Архивариус Инна Васильевна оказалась богатырского сложения женщиной с лиловым лицом, высоко взбитыми, в химической завивке волосами, серьгами–кольцами, сильно оттягивающими морщинистые мочки и тяжелым, чугунным взлядом. Она была пьяна, поэтому долго не понимала, что от нее хотят, а когда поняла, стала настойчиво звать к столу. Из раскрытых окон доносился многоголосый хмельной рокот.

— Поминки у нас, — сказала она весело. — У квартирантов дед помер. Земля ему пухом. Хороший был человек. Третий день гуляем.

Все просьбы Эллы она обещала выполнить, приговаривая "завтра, все завтра", даже предложенные доллары не взяла:

— Завтра я свою контору распечатаю, тогда и расплачиваться будем. А сегодня мы ваши зеленые быстро уговорим. У нас же мужики за столом, — в голосе ее звучала явная гордость. — Вы пока к Шуре–санитарке идите. Она старенькая, она не пьет. А лучше к врачице Евгении Федоровне, она здесь рядом живет- в башне.

Врач–акушерка Евгения Федоровна жила в многолюдной семье. Квартирка была крохотная, совершенно негде приткнуться. Разговор начали на кухне, продолжили за шкафом в закутке, а заканчивали на балконе, плотно заставленном банками с вареньем и свежезамаринованными огурцами. Столичный вид гостей смущал хозяйку, и она все время прерывала свой рассказ извинениями и заполошными восклицаниями: " Зачем вы обувь‑то сняли? У нас такая пыль! Может, вам чайку подать? Можно прямо на балкон. Табуреточки поставим…"

Да, она помнила этот год, потому что тогда у нее первый муж умер. И вы правы, этот год был урожайным на близнецов. Было несколько пар. Вас разлученные близнецы интересуют? От детей тогда редко отказывались, не то, что сейчас. Но ведь их могли разлучить и вне стен роддома, то есть позднее. Я помню, была одна неприятная история. Год надо уточнить в архиве. Мать — совсем девчонка. Там муж очень негодовал. Он сына ждал, а она ему, словно в насмешку, двух девочек родила. И кажется, они не состояли в браке. Простите, но подробностей я не помню. Но что он отказалася от детей — это точно. Гнусность, одним словом.

— Мы завтра поработаем в архиве, а после этого обратимся к вам вторично. Вы не против? — спросила Элла Викентьевна, доставая доллары.

— Да, помилуй Бог, за что же деньги? Вот если бы я у вас роды принимала, тогда другой разговор. Да мне и за роды столько не платят. Ну раз такое дело, без чая я вас никак не могу отпустить. Коля, забирай тетрадки, будешь уроки в большой комнате делать. Ну что же, что там Миша! А телевизор можно выключить, между прочим. Ты поговори у меня, поговори… У всех завтра контрольная. А у меня гости из Москвы. И закрой рот! Ты что, гостей из Москвы никогда не видел?

Ритуал был соблюден полностью. За чаем опять шел разговор о близнецах. Даша держала чашку с блюдцем на весу. Руки дрожали, лоб потел. Вытиря его левой рукой, Даша панически боялась уронить эту фарфоровую старинную красоту с фиалками на пол. И еще очень не хотелось оказаться одной из тех крох, от которых отказался отец. Фридман бы никогда не отказался. А этот — сапоги гармошкой, пиджак нараспашку… или наоборот, весь утонченный, в импортном костюмчике, в золотых очках, с нервным лицом… Последний образ чем‑то неуловимым напоминал Соткина.

— Все, пошли к тете Шуре–санитарке. Эта врачица тоже говорит, что у старухи память уникальная.

На Ручейной, где обитала тетя Шура, досок, сообщающих об образцовом быте не было, но сам пейзаж мог поразить любое воображение. Дом, забор, дом, забор, из‑за заборов ветки яблонь с красными плодами. Видно, всем жителям недавно завезли дрова. Березовые чистые бревна лежали у каждой калитки в живописном беспорядке. Некоторые были распилены, иные уже обработал топор, оставив груду поленцев. Улочка упиралась в ручей и холм, на который, минуя мостик, взбиралась трудолюбивая тропка. Холм венчали развалины церкви, украшенные строительными лесами. Маленькая часовня рядом была уже полностью отреставрирована и теперь слепила глаза обитой жестью главкой.

— В каком хорошем месте я родилась, — сказала с улыбкой Даша.

— Может. домой поедем. Увидела Родину, и хорошо. И хватит.

— Не хватит, — отозвалась Даша, помрачнев.

Тетя Шура, худенькая, ловкая старушка, трудилась на огороде, и идти в дом для обсуждения важных дел, о чем Элла Викентьевна откровенно намекнула, отказалась категорически. Вначале она обрабатывала помидоры, "жара такая, а эта сволочь фитофтора, гниль по–нашему, все погубила", потом собирала "остатний" горох и, наконец, принялась за клубнику, которую сегодня непременно надо было "освободить от усов и рассадить вольно". Трудно вести разговор, если видишь перед глазами согбенную спину и тощий, обтянутый сатиновой юбкой зад.

— Вы говорите, говорите, — поощряла старушка Эллу, — я ведь все слышу, не глухая.

А сколько можно задавать вопросы, не получая ответа. Даже Элла Викентьевна, на что болтливый человек, и та иссякла.

— Ну и что вы нам на это скажете? Вы не думайте, мы платим за услуги.

Старушка выдержала паузу, потом, не разгибая спины, неторопливо, с интонациями сказительницы, повела повествование. Года, она, конечно, не помнит, потому что живой человек, а не настенный календарь. А случаи помнит. Была у них одна негодница, уж такая дрянь… Медсестра, ребеночка на сторону продала. Ее уличили потом, а ту, кому она продала, и искать не стали. А случилось все так… Рожала мать двойню. Девочки. Одна‑то хорошая родилась, а вторая не закричала. Матери и сказали, мол, погибла ваша вторая дочка. Мать в слезы, но хорошо хоть первая жива. А ту, мервенькую, оказывается, оживили, выходили и при роддоме оставили. А потом и покупатель подвернулся. Это в смысле удочерения. Говорят, что дрянь эта, медсестра, живет сейчас в Старой Руссе и в ус не дует. Правда, история эта не в нашем роддоме приключилась, но все так и было, я вам правду говорю. Бывает, что и умирают матери родами, те, которые близнецов рожают. Детей, естественно, забирает родня.

Случаи из жизни роддома сыпались, как из рога изобилия, им не было конца. Надежды, что они иссякнут, не было никакой, разве что рассказчица когда‑нибудь утомится и прервется хоть на мгновение.

— Помоги‑ка, — обратилась она вдруг к Даше, — я эту каменюку давно вытащить мечтаю. Да глубоко сидела, зараза! А сейчас на поверхность и вылезла.

Даша покорно запустила пыльцы в рыхлую землю, нащупала острый конец невидимого камня, потянула вверх. Старуха ей активно помогала.

— Нет, не сдюжим, — сказала она наконец.

— Лом надо…

— Сейчас принесу.

Камень поддели ломом, надавили в четыре руки на рычаг. Элла Викентьевна опомнилась и тоже бросилась помогать. Плоский, гранитный камень, выворачивая с корнями клубнику, лениво выполз на поверхность.

— Ух, молодцы, бабы! — радостно крикнула старуха. — Ни от камня плода, ни от вора добра. Пошли руки мыть.

У рукомойника, подвешенного к старому столбу у сарая, Даша и задала вопрос, который давно жег язык, но не было возможности спросить.

— А вы не помните женщину, которую с поезда сняли… она куда‑то ехала, и в вагоне рожать начала…

— Это артистка, что ли? — улыбнулась санитарка, и тут обнаружилось, что у старухи нет переднего зуба. Во всей своей жизни Даша не видела улыбки милее. — Да как же мне ее не помнить, если я ей сама потом в Ярославль телеграмму посылала. Она, бедненькая, плакала, убивалась, что в кино свое не поспеет. " У меня, — говорит, — съемки, а тут все так не кстати."

— Она двойню родила? — спросила внимательно прислушивающаяся к разговору Элла.

— Да какую там двойню. У нее и живота‑то не было. Ху–уденькая. Семимесячную родила, и роды были трудными. Ей девочку кормить не давали, а она все плакала. А потом, когда узнала, что ребенку опасности нет — выходим, говорит мне: "Александра Егоровна, раз дочка моя жива будет, то и мужу телеграмму отбейте".

— И вы дали телеграмму?

— Отбила. Куда — не помню. Давно это было.

— А как ее звали?

— Артистку‑то? Забыла, милая. А зря. Она у нас долго лежала. На прощанье мне платок крепдешиновый подарила. Я его потом внучке отдала. Красивый платок, с хризантемами.

У Даши глаза переполнялись слезами, сейчас заполнят глазную впадину всклеть и потекут вольно. Элла судорожно искала в сумке кошелек.

— Ну ладно, поговорили и будет. Каменюку у меня завтра сосед заберет для забора. В дом не зову, простите… Сами видели, клубника вся разворочена.

— Мы к вам завтра зайдем… — пролепетала Даша и, схватив Эллу Викентьевну за руку, повлекла ее к калитке.

Вот оно, значит, как бывает. Невообразимое, но такое естественное событие — встретить человека, который своими руками принял тебя в этот мир. Конечно, баба Шура только санитарка, ее обязанность — полы мыть и за роженицами ухаживать. Но ведь очень может быть, что именно она приняла спеленутый кулек и отнесла его под колпак… или где там у них лежат недоношенные…

Мысль, что в городе Котьме, о котором она раньше и не подозревала, живут люди, чья память зачем‑то сохранила факты ее появления на свет, совершенно потрясла Дашу. Она вдруг представила себе, что ее скромное существование протекает сразу в нескольких плоскостях, и живет она, оказывается, не только в конкретной точке и в данный миг, но и в фанерной ракете, в которой пряталась в детском саду от воспитательницы, и на даче, где купалась в пруду, и в убогой комнатенке в Крыму, которую снимали родители в Новом свете у хозяйки–ведьмы, и в школе… нет, в школе не надо… а на последнем экзамене по истории — пожалуйста, она так и стоит там со счастливым билетом в руке. И ощущение этого разнообразного существования не только не было болезненным (раздвоение личности!), но давало чувство надежного тыла. Сообщество людей, стая, род, братство, все вместе… ну и все такое прочее — ясные, добрые мысли.

— Перестань слезоточить! — прикрикнула Элла Викентьевна. — Сейчас в кафе зайдем и коньячку хлопнем. Как‑то все это чересчур просто и до идиотизма трогательно.

На следующее утро могучий архивариус Инна Васильевна, так и не утратившая за ночь лиловости щек, в тех же самых впаянных в мочки ушей серьгах–кольцах и в еще более пышной прическе восседала за колченогим столом, а рядом на стульях и подоконнике уже лежали отобранные медицинские карты, в которых сообщались подробности появления на свет людей в семьдесят втором году. В них Даша и нашла себя. Советуем иным, неуверенным в себе людям заглянуть в подобные документы. Они оживляют генетическую память. Даша не просто увидела, она почувствовала себя лежащей на твердом столе, — жалкое, голое тельце, морщинистая ручка схвачена веревочкой, где на вырезанной из клеенки бирке написано имя матери. Сама она пока никто, только что вылупившееся из кокона нечто, а впереди — жизнь.

Документы повествовали о состоянии роженицы, опять температура поднялась, мастит, черт побери… Бедная мама… как она боялась, чужой город, чужие звезды… Сразу ли она полюбила этот кулек кило семьсот весом или по прошествии времени? Семимесячная, очень маленькая, но, как выяснилось, крепенькая. Никаких близнецов не было и быть не могло. Только здесь, в Котьме, Даша поняла, что искала она не сестру–близняшку. Она искала мать. Нашла… и устыдилась своей нелепой суеты.

Теперь надо было все брать в свои руки. Даша поблагодарила Инну Васильевну, сказала, что никаких выписок делать не надо, и Элла поняла, что дело закрыто.

— До поезда целый день, — сказала она Даше на перекрестье улиц. — Давай спросим, может, здесь краеведческий музей есть. Надо же как‑то убить время.

— Я бы предпочла убить время где‑нибудь у речки. Очень хочется тишины. Вы покурите, я помечтаю.

После получаса блужданий, которые обе с удовольствием назвали прогулкой, была найдена круглая лужайка, разместившаяся на изгибе крутого берега. Огромная, с разломанным надвое стволом ива, слала колеблющуюся тень, рядом красная бузина тонула в зарослях бурьяна. Сиреневые соцветия бодяка уже отцвели и превратились в пушистые кисточки. От малейшего ветерка они распадались на глазах, легкий их пух взвивался вверх и неторопливо следовал к реке. На сухую ветку ивы уселась сорока, повертела глянцевым хвостом, застрекотала зло и улетела.

— Элла Викентьевна, а вы в Бога веруете?

— Что за бестактный вопрос! У нас не принято об этом спрашивать. Ты пойми… В Америке, например, ты можешь без натуги узнать все о вероисповедании собеседника, можешь спросить о стоимости его машины, отношении к сексу и количестве жен. Но Боже тебя избавь поинтересоваться, сколько он получает в месяц. Это сакральное! То есть не лезь другому в душу с пустым любопытством.

— Значит, верующая, — вздохнула Даша.

Еще помолчали. Элла Викентьевна прикурила вторую сигарету от первой, затянулась с сиплым кашлем, потом с силой дунула на пролетающий пух бодяка.

— О чем ты думаешь?

— О чем? Трудно сказать словами. Я думаю о том, что моя жизнь вышла за рамки моего существования. Это понятно. Жизнь как‑то расширилась и поток этот пошел заполнять пустые ниши, о которых я даже не подозревала.

— Ты знаешь, я о том же думаю. То есть о незаполненных нишах. Значит, матушка твоя — Измайлова Ксения Петровна. Это мы точно теперь установили. А дедушка? Что ты о нем знаешь.

— Он на войне погиб в сорок четвертом. Теперь бабушку надо?

— Теперь надо бабушку.

— Зачем вам моя бабушка, Элла Викентьевна? Она умерла через пять лет после смерти мамы. От рака.

— Бабушка была москвичка?

— Да, а дедушка из Твери…

— Вот я сейчас докурю, ты домечтаешь, и мы с тобой пойдем в библиотеку. Здесь наверняка есть хороший читальный зал. И, конечно, в этом зале есть Брокгауз и Эфрон. В таких городках всегда есть старые энциклопедии.

— Вы мне хотите дворянскую родню найти? У меня же отец Фридман.

— Да хоть король Хусейн! В Москве уже четыре тысячи человек или около того доказали свое дворянское происхождение. А традиция передается не только по прямой. По закону Екатерины, поскольку брак есть " честное учреждение", дворянка, выходя замуж за недворянина дворянства своего не теряет, но не может передать его мужу и детям. Но у нас сейчас в дворянском собрании много допусков. Брак твоей матушки может быть и не очень хорош для крови Рюриковичей, но если ты будешь дорожить дворянской традицией…

— Да с чего вы взяли, что я вообще имею отношение к русскому дворянству?

— О! Измайловы — очень известная фамилия. Ее носило несколько дворянских родов, там были и военоначальники, и писатели, и ученые. Я эту фамилию только краешком задела, подробно не вникала, но как текст увижу, сразу вспомню. Ну очень хочется в библиотеку!

Даша привалилась к круглому плечу собеседницы.

— Элла, голубушка, вы не обидитесь, если я с вами не поеду? Поезжайте без меня, а? Я в Котьме поживу. Пойду к бабушке Шуре. Она меня пустит на постой. Я уговорю. И обещаю обязательно сходить в библиотеку. Ну что вы на меня так смотрите? Я сделаю все выписки по семейству Измайловых. И если вам очень хочется, я согласна быть дворянкой. Вы не обиделись, Элла Викентьевна?

Она не обиделась. Более того, ей уже казалось, что она сама хотела предложить девочке задержаться в Котьме. Лучшего места для отдохновения и восстановления душевных сил, чем сад на Ручьевой улице трудно было сыскать на всем белом свете.

— Хорошо. Я тебя оставляю. Живи спокойно и жди моей телеграммы. А теперь — пойдем на вокзал. Может быть, удастся что‑нибудь придумать

Долгое изучение расписания железнодорожного и автобусного, а также дельные советы аборигенов помогли Элле уже через час тронуться в сторону Москвы. Путь ее начинался автобусом, который как раз поспевал к узкоколейке, а паровозик уже довозил до главной магистрали, по которой курсировала московская электричка.

— За сумкой в гостиницу не пойду. Там только плащ да зубная щетка. Привезешь, — говорила Элла Викентьевна тем быстрым деловым тоном, каким разговаривают люди на вокзалах перед отъездом. — И еще скажи, кому первому звонить? Петлице? Или в Пригов переулок? Может быть, Соткиным?

— Пока никому не звоните. И помните — это опасно. Но если уж вам так приспичло… позвоните Антону. Я его телефон тоже записала. Позвоните и все ему расскажите — как вы умеете. Толково и просто.

Автобус был, что называется, видавшим виды, полинявший, трудовой, заляпанный грязью, крестьянский конь. Народу было мало, "обилечивали в салоне". Мотор фыркнул, потом затарахтел отчаянно и рванулся вперед. Пока объезжали площадь, Элла Викентьевна истово смотрела на Дашу. Ей хотелось взглядом передать свою надежду, и уверить девочку, что все обойдется, только не надо бояться, жить лучше без страха. Губы ее беззвучно шептали: "Я позвоню, позвоню"…

Эпилог