— Садитесь, — произносит часовой.
Понимание приходит в три стадии. Первая: я слышу плещущий звук, который наводит на мысль о вышедшей из берегов Сене, периодически прерываемый человеческим смехом. Собирается толпа. Снаружи. На Гревской площади.
Вторая: седовласый священник у входа. Его зовут отец Монте, и он главный капеллан парижских тюрем.
Последняя: коренастый, с одутловатым лицом и добродушным взглядом человек в сюртуке и видавшей виды треуголке. Его зовут Шарль Анри Сансон, и он — исполнитель смертных приговоров, то есть палач. Именно в его руке раскачивались, перед завывающей толпой, головы Людовика Шестнадцатого и Марии Антуанетты. То же самое он собирается проделать с нашими головами.
— Добрый день, — говорит он, скромно улыбаясь.
С меня срывают сюртук. Связывают руки за спиной и расстегивают рубашку. Я ощущаю прикосновение к шее холодного металла; на плечи падают волосы.
— Мы не те, за кого нас принимают.
— Ясно, не те.
— Мы не Корневи и Юссо. Меня зовут доктор Эктор Карпантье…
— Угу.
— … а это — Шарль Рапскеллер. Брат герцогини Ангулемской.
— Мм…
— Пропавший дофин, понимаете вы или нет? Если из-за вас с его головы упадет хотя бы волос, вы будете виновны в цареубийстве. Вы знаете, что это означает?
На долю секунды кажется, что мои слова поколебали его непрошибаемое самообладание. Заморгав, он произносит извиняющимся тоном:
— Ваша правда, как я мог забыть? Прежде чем мы пойдем, надо сделать еще кое-что.
Повинуясь кивку, двое его помощников хватают Шарля и распластывают на каменном возвышении.
— Подождите, — пытаюсь вмешаться я. — Погодите.
Они закатывают ему рукав рубашки. «Хороший материал», — ловлю я фразу одного из них. Прижимают к камню его правую руку. Силой распрямляют пальцы.
— Что вы делаете? — кричу я.
— Небольшая формальность, — отвечает Сансон.
Словно школьник, читающий букварь, он начинает методично бубнить:
— Согласно уголовному кодексу, статья двадцать три «а», раздел девять…
— Пожалуйста! — молю я. — Он не тот, за кого вы его принимаете.
— … любой посягнувший на жизнь короля виновен, в глазах государства, в государственной измене…
Он берется за огромный мясницкий нож. Замахивается.
— …и получает соответствующее наказание.
Тесак на мгновение замирает в верхней точке замаха, лучась всеми цветами радуги. И падает.
— Нет!
В тот же миг, как я испускаю вопль, лезвие рассекает руку Шарля в том месте, где предплечье переходит в кисть.
Крик… алая волна… Шарль сползает на пол, из культи толчками вырывается кровь.
Сансон деловито сметает отсеченную кисть в мешок и спокойно завязывает его. Потом замечает выражение моего лица:
— Не волнуйтесь, месье. Ваши руки останутся при вас.
— Ради бога… — Я задыхаюсь, еле говорю. — Не могли бы вы… пожалуйста, перевяжите ему рану. Разве…
Слова вылетают еще до того, как я осознаю их абсурдность.
— Он истечет кровью!
— Дайте парню тряпку, — отвечает Сансон. — Но не сильно усердствуйте, приводя его в чувство. Ему же лучше, если он останется без сознания.
Теперь они полностью переключаются на меня. Помощники связывают мне ноги. Снятый сюртук набрасывают мне на плечи, стянув рукава под подбородком. На лбу у меня проступает холодный пот. Мозг бешено пульсирует в темнице черепа.
— Пойдемте, сын мой, — вступает отец Монте.
Льет дождь. Никто и не заметил, как солнце спряталось за тучами, заполонившими небо, — до них нет дела тысячам собравшихся на площади зрителей. Многие из них ждут с самого утра (задолго до того, как я узнал, что мне предстоит стать предметом их развлечения), и теперь, к четырем часам дня, они налегают друг на друга, как пласты породы в карьере. Всеми правдами и неправдами они пробирались на ступеньки Дворца Правосудия, чтобы смотреть спектакль оттуда, так что теперь там нет свободного места. Они повсюду — гроздьями свисают с балконов таверн, грозят обрушить своей тяжестью мосты.
Жандармы выводят меня за порог. Шарля волокут следом. При виде нас толпа разражается ревом. Я пячусь, но рука сзади возвращает меня на место. Другая рука подталкивает меня в направлении поджидающей повозки.
Первым в нее забирается Сансон. Следующим затаскивают Шарля, все еще в обмороке, с рукой, обвернутой набухшим кровью полотенцем. Потом иду я.
Спереди, справа, слева — отовсюду — доносится одно и то же миллион раз повторяемое слово.
— Двое! Двое! Двое!
В первые дни Реставрации гильотинирование — достаточно редкое зрелище, так что возможность увидеть за одно представление сразу две казни является неслыханным удовольствием. Настроение толпы можно выразить фразой: «Как в старые добрые времена» или «Теперь Старая Брюзга стала разборчивей, чем прежде».
Офицер отдает приказ, и повозка, словно подталкиваемая гулом толпы, начинает движение. Колеса тяжело перекатываются с булыжника на булыжник, толпа расходится, чтобы опять сомкнуться после нас. Так мы минуем набережную Цветов, переезжаем Биржевой мост, катим по набережной Жеврес.
Любопытно, что единственной темой моих мыслей в эти минуты являются головы других людей. Головы на вытянутых шеях, как они выглядывают из дверей, торчат из окон. Таращатся с фонарных столбов, из магазинов и лавок. Глаза горят бешеной похотью.
Рядом со мной отец Монте поднимает крест и начинает читать… наверное, на латыни, я не разбираю слов. В этом монотонном бормотании тонут остальные звуки, и я погружаюсь в странное полузабытье, от которого меня пробуждает толчок: на плечо мне падает голова Шарля.
Я пристально смотрю на его бледное лицо. Веки еле заметно шевелятся. Подрагивает нижняя губа. Пожалуй, все.
«Он умрет, — думаю я. — Им не понадобится его убивать».
И опять я ловлю себя на страстном желании, чтобы рядом оказался отец. Или Видок. Но первый давно мертв, а второй вскоре к нему присоединится. Не пройдет и десяти минут, как компания пополнится и мной.
— Шарль!
Руки и ноги у меня связаны. Единственный доступный мне инструмент воздействия — голос.
— Шарль, ты меня слышишь?
Ответ я скорее ощущаю: дыхание, вырывающееся изо рта.
— Посмотри на меня. Смотри мне прямо в глаза, можешь?
Веки поднимаются, зрачки в глазницах пляшут.
— Мы едем на прогулку, — говорю я. — Будет очень весело.
— Нет, — бормочет он. — Дождь…
Дождь и в самом деле льет изо всех сил, заставляет сомкнуться его измученные веки, струями стекает с подбородка.
— Не обращай внимания, — продолжаю я. — Постарайся забыть обо всем. И смотри мне в глаза. Шарль, сделай это для меня.
Проходит несколько секунд, прежде чем ему удается сфокусировать взгляд.
— Отлично. Молодец. Вот так и смотри. Это все, что тебе надо делать.
Повозка едет дальше, мимо рядов магазинов, мимо стен лиц. Смех, издевки, ноги в башмаках или сапогах месят грязь, мальчишки облепили вывески магазинов — ничего этого мы не замечаем. Между нами сейчас необыкновенная, пугающая близость, как у солдат в осажденном бастионе.
Наконец к его лицу возвращается немного краски. Дыхание делается более равномерным. В глазах появляется свет.
И тут повозка останавливается.
— Сохраняй мужество. — С этими словами отец Монте подносит распятие вплотную к моему лицу.
Наверное, думает, что я поцелую крест, но я смотрю на другое: Шарля волокут по приставной лестнице. На эшафот: железо, дерево, веревки. И над всем нависает знакомый стальной треугольник. Старая Брюзга. Умножительница вдов.
— Все только смазано, любо-дорого глядеть, — успокаивает нас Сансон.
Я окидываю взглядом гигантский циферблат на фасаде Ратуши. Без двух четыре, и места расхватаны, все до единого. Столики и стулья сданы внаем. Беспризорники, облепившие каминные трубы и оконные решетки, выкрикивают с высоты оскорбления прохожим. Непосредственно под эшафотом устроились двое мужчин с чашами в руках — собирать кровь.
«Вот для чего я спасал Шарля».
По ступенькам вверх его тащат, но, оказавшись на эшафоте, он самостоятельно проходит несколько шагов — с безмятежностью, при данных обстоятельствах поразительной. Зрители разражаются возгласами одобрения.
— Молодец! Даже не дрогнул!
— Силен, черт его дери!
Какая-то женщина, молодая и красивая, посылает Шарлю воздушные поцелуи. Ее лицо искажено рыданиями. «Она напишет о нем роман, — думаю я. — Причем плохой».
— Возьмите сперва меня! — кричу я Сансону. — Я хочу пойти первым!
— Закон есть закон.
Двое жандармов укладывают Шарля на брус, лицом вниз. Толпа испускает низкий гул, который нарастает, делается все более громким и высоким, причем увеличение громкости совпадает со стадиями ритуала: правая нога привязана, левая нога привязана. Ммммм… Ммммммммммммм…
— Я хочу сделать заявление! — кричу я. — Хочу признаться. Прошу вас! Я желаю признаться во всем!
— Тогда дайте мне закончить здесь! — отзывается Сансон, в голосе которого начинает звучать раздражение. — Как освобожусь, сразу займусь вами, месье.
Завязаны последние узлы. Брус вталкивают в центр эшафота, Шарль оказывается под самым ножом. Все, что осталось сделать Сансону, это потянуть за шнур.
— Его помиловали! — кричу я. — Скоро об этом станет известно! Его помиловал сам король!
— Такого я еще не слышал, — качает головой Сансон.
— Помиловали его, говорю я вам!
Я добиваюсь лишь одного — раззадориваю толпу. Не прошло и двадцати секунд, как слово начинает эхом откликаться со всех концов площади.
— Помиловали! Помиловали! Помиловали!
А ведь это им нужно меньше всего. И то сказать: ничто не огорчило бы их больше, чем отмена смертного приговора в последнюю минуту.
К тому же она кажется невероятной. Шарль лежит неподвижно. Сансон, весьма целеустремленно, совершает последние шаги по направлению к гильотине, готовясь взяться за шнур. Все пропало.
И вдруг гул толпы прорезает крик, похожий на пронзительный вороний грай. Он так отличается от фона, что создает вокруг себя тишину.