В течение двух дней температура у него неуклонно растет, изредка падая лишь для того, чтобы повыситься снова. Опять кровопускания, опять пиявки. Новые простыни, разрываемые герцогиней. Еще перевязки. Она прикладывает охлаждающие компрессы ко лбу Шарля, на самые безумные его вопли отвечает хрипловатым воркованием. Ее даже не передергивает, когда на второй день он исполняет — трижды — ту самую непристойную песенку, которой угощал в достопамятную ночь нашего веселья пале-рояльских проституток.
Все же по большей части его репертуар состоит из стонов и воплей. Однажды ночью я, разбуженный душераздирающим криком, срываюсь с койки и бросаюсь к его постели. К удивлению, он, впервые за последнее время, спит безмятежным сном праведника. Секундой позже темноту прорезает новый крик, пронзительнее первого.
Я зажигаю лампу и крадучись выхожу в коридор. Дверь в комнату Видока приоткрыта примерно на тридцать сантиметров, и в просвете я вижу довольное лицо распростертой на постели обнаженной Жанны Виктории. Сверху на нее навалился великий Видок, заросший шерстью, всепоглощающий, божество в облике человека.
Я слишком ошарашен, чтобы сообразить отвернуться или хотя бы спрятаться. Донельзя учтиво, Видок цедит голосом сытого котяры:
— Прикрой-ка дверь, малыш.
Когда он спускается к завтраку на следующее утро, я сижу, ковыряя вилкой омлет с сыром и луком. На все вопросы о состоянии пациента отвечаю односложно и не желаю встречаться с ним взглядом.
— О-хо-хо, — вздыхает он. — Дуемся? Не знал, что должен спрашивать разрешения у вас, прежде чем трахнуть женщину в собственной кровати.
— Она не просто женщина.
— Что правда, то правда! — Он ухмыляется во весь рот.
Я толкаю масленку в сторону Видока. Бросаю в него салфеткой.
— Пообещайте мне одну вещь, — говорю я.
— Какую?
— Вы правильно поступите с ее ребенком.
— С ребенком?
— Ну да, с младенцем, девочкой. Помните, в квартире Пулена?
Он смотрит на меня во все глаза.
— Младенец умер от оспы, Эктор. Не прошло и десяти дней с тех пор, как мы у них побывали.
— Но она… нет, Жанна Виктория сказала, что ребенок с ее братом. В Исси.
— Ну да, там они оба и лежат. Кому знать, как не мне, я оплачивал похороны. Ну, хватит, не надо так смотреть. Жанна Виктория сделана из материала покрепче, чем любой из нас. Она выдержит.
Перед моим внутренним взором вспыхивает образ: ее лицо в темном переулке, когда она стояла над скулящим Гербо. Мелкие острые зубки посверкивают в лунном свете. Свирепая красота. Что правда, то правда: в жизнестойкости этой особы сомневаться не приходится.
— Вопрос в другом. — Видок роняет голову на руки. — Выдержу ли я?
В тот вечер я не дохожу до кровати — засыпаю прямо в кресле. Проваливаюсь в бездонный сон, из которого впоследствии не могу ничего вспомнить. Мамаше Видок наутро приходится трясти меня добрых пять минут, чтобы разбудить.
— Доктор, — зовет она. — Жар спал.
Час спустя, когда появляется герцогиня, Шарль впервые за весь послеоперационный период сидит в постели. На одеяле стоит горшок с геранью. Между редких зубов выпирает оранжевая плоть десен. Глаза у него василькового цвета.
— Доброе утро, Мари.
Она присаживается на постель. Берет в руку его ладонь и прижимается к ней лбом.
— Мне не верится, — говорит она позже в беседе со мной. — Он стал прежним собой…
Как странно эти слова звучат в ее устах. «Прежним собой». Мужчина, с которым она знакома не более двух недель. Мальчик, которого она не видела двадцать четыре года.
Мы сидим с ней в гостиной Видока и пьем кофе — правда, она, в своем смятении, на это не способна. Она поднимает чашку… и опускает ее. Это повторяется из раза в раз, словно танталовы муки.
— Интересно, — произносит она. — Брат почти ничего не помнит про эшафот и гильотину, но при этом подробно рассказывает об увиденном по дороге. Он говорит, что вы его… каким-то образом усыпили. Но при этом он словно бы и не спал. И тут он совсем начинает путаться, но одно повторяет снова и снова, и в этом он совершенно уверен.
— И в чем же?
— В том, что вы спасли ему жизнь.
У меня в горле зарождаются самоуничижительные фразы, но она кивком избавляет меня от необходимости их произносить.
— Скажите мне, что вы сделали.
Я никогда не обсуждал свои исследования с кем бы то ни было. И сейчас я впервые, очень осторожно упоминаю имя Месмера. Сорок лет назад этот врач из Вены пророчествующим мессией снизошел на Париж, на пухлом облаке скандала в качестве средства передвижения. Месмер проповедовал теорию животного магнетизма и брался за самые безнадежные медицинские случаи. Прикладывая к телу больного магниты, он совершал над человеком таинственные пассы руками — и тот невероятным образом исцелялся.
Врачи традиционных направлений посмеивались над ним, а после того, как Медицинская школа объявила его мошенником, Месмер убрался восвояси. Но факты исцеления говорили сами за себя, и постепенно сформировалась группа парижских ученых, считавших, что несомненную терапевтическую эффективность действий Месмера следует рассматривать отдельно от сопровождавшего лечение сомнительного трюкачества.
Я был одним из них. Я присутствовал при экспериментах с измененным сознанием, которые проводились в клинических условиях, и пришел к убеждению, что те же технические приемы можно использовать для ослабления кровотечения. А если так, то когда-то дискредитированная теория Месмера может революционным образом изменить практику хирургии и лечения травм.
Герцогиня, следует отдать ей должное, выслушивает все это, ни разу не зевнув. Удостоверившись, что я закончил, она спрашивает:
— Как можно доказать эту теорию, доктор? Если в вашем распоряжении нет умирающих?
— Как правило, проводятся исследования на животных, но в данном случае они неубедительны. — Да уж, иначе не скажешь. — Нужно, чтобы человек, управляющий процессом, мог давать указания объекту. Для этого, в свою очередь, требуется определенная степень доверия между ними. С мышью этого непросто добиться.
— Значит, вам нужен был другой человек?
— Нет. Не другой.
И словно мальчишка, застуканный за воровством вишен из соседского сада, я закатываю рукав и демонстрирую лесенку теперь уже побледневших рубцов — тех самых, на которые Видок обратил внимание в Сен-Клу.
— Вы проверяли теорию на себе, — говорит она.
— По утрам, пять дней в неделю. Перед зеркалом.
— Вы действительно самовнушением останавливали кровь?
— Ну да. — Опуская рукав, я краснею. — Но никогда — надолго.
Я не признаюсь ей, что порезанные руки казались мне уместным наказанием за попусту растраченную жизнь.
Лишь сейчас я осознаю, что больше не хочу этим заниматься.
— Доктор, — задумчиво произносит она, — вы очень интересный человек.
— Мадам, надеюсь, вы извините меня, если я осмелюсь задать вам вопрос?
— Прошу вас, спрашивайте.
— Простите, но куда, по мнению двора, вы ходите каждый день?
— Я говорю, что хожу молиться.
— И они довольствуются этим?
Ее тонкие губы кривит нервная улыбка.
— Они давно уже не проявляют любопытства в отношении меня. В особенности мой муж.
— В таком случае, — замечаю я, — он многое теряет.
— Не спорю.
В этот же день, позже, я, проходя мимо комнаты Шарля, слышу звук, по которому понимаю, что он проснулся. Я как раз собираюсь открыть дверь, когда различаю голос его сестры. Она зовет его по имени.
— Мари, — спрашивает он. — Это ты?
— Да.
— Можно, я кое-что скажу тебе?
— Конечно.
— Я не хочу быть королем.
Ее ответу предшествует долгая пауза.
— Я знаю.
Глава 48ПРИЗНАНИЕ
Теперь, когда Шарль на пути к выздоровлению, я могу вставать настолько поздно, насколько пожелаю, — и все же неизменно просыпаюсь ни свет, ни заря, а Видок так же неизменно опережает меня, по крайней мере, на десять минут. Когда я спускаюсь к завтраку, он уже за столом, с развернутой на полстолешницы газетой и захватанной кофейной чашкой. Он наклоняется ко мне через кофейник.
— Хорошо спали? — Ответа не предполагается.
Иногда за завтраком присутствует и Жанна Виктория, но ритуал от этого не меняется, и порой, в мгновения полуяви-полусна, я начинаю думать, что наши утренние встречи длятся уже много лет. Тем более удивленным я себя чувствую, когда однажды утром Видок нарушает ритуал и объявляет:
— Сегодня у нас гость.
Снаружи доносится звук шагов по мраморным ступеням. Шуршание женской юбки.
— Кто это? — спрашиваю я.
— Старый друг.
В это мгновение тяжелые двери отворяются, и нашим взорам предстает баронесса де Прево.
Одета она примерно так же, как тогда, в доме на улице Феру. Черное платье камчатного полотна, аккуратно заштопанное фишю,[25] слегка пожелтевшие лайковые перчатки. Появляется лишь одна новая черта: пелена зависти. Баронесса переводит взгляд с обюссонских ковров на шкафчик времен Империи, с него — на мраморные ступени… Собственность бывшего каторжника. От такого зрелища поневоле разнервничаешься.
— Жандарм сказал, вы желаете видеть меня, месье.
— Так оно и есть. Могу я предложить вам чаю, мадам?
— Вы очень любезны. Однако почту за еще большую любезность, если вы перейдете непосредственно к делу.
— Отлично. — Картинно утерев губы, он отбрасывает салфетку в сторону. — У меня имеются все основания, мадам, незамедлительно вас арестовать. Как соучастницу преступления, наказуемого смертной казнью.
Она слегка откидывает голову. В ее глазах разгорается изумление.
— Как соучастницу? — переспрашивает она. — Чью?
— Почившего маркиза де Монфора.
— И в чем же нас обвиняют?
— В убийстве, — небрежно бросает Видок. — Для начала.
Она закутывается в шаль, испепеляя его гневным взором.
— Единственное, что приходит в голову, — это что вы разыгрываете меня, месье.