[237]. Остракизм через повышение. Донаньи переехал, но продолжал по четвергам читать лекции в Немецкой академии политики в Берлине. Это помогло ему остаться в рядах заговорщиков, потому что Людвиг Бек и Остер каждый четверг собирались для обсуждения дальнейших шагов. К ним часто присоединялся Карл Гёрделер, дипломат Ульрих фон Хассель и другие.
Когда в конце октября 1938 года Гитлер начал устанавливать контроль над всем, что осталось от Чехословакии, Канарис поручил Остеру передать Донаньи сообщение: нужно быть готовым вернуться в Берлин. Если ситуация достигнет пика и Гитлер начнет войну, адмирал знал, что нужно сделать в первую очередь: он хотел просить, чтобы Ганса фон Донаньи перевели в штаб абвера.
20«Какая жалость»
Восемнадцатого октября посол Хью Уилсон устроил мальчишник в американском посольстве[238]. Гостями были Герман Геринг и пионер авиации — американец Чарльз Линдберг. В то время Линдберг жил на острове близ побережья Франции, но подумывал о покупке дома в пригороде Берлина. Геринг прибыл последним. Появился он, как всегда, картинно — держа в руках небольшую коробочку, обтянутую красной кожей[239]. Он пожал руки всем присутствующим. Подойдя к Линдбергу, Геринг остановился, открыл коробочку и вручил летчику орден Заслуг германского орла: золотой мальтийский крест, украшенный четырьмя нацистскими свастиками, на широкой алой ленте.
«По приказу фюрера!» — с широкой улыбкой провозгласил Геринг.
Линдберг стал вторым американцем, получившим эту награду. В июле Гитлер наградил орденом Генри Форда, которому исполнилось семьдесят пять лет. Это была высшая немецкая награда для иностранных граждан. (Анна Морроу Линдберг сразу же поняла, как пагубно может сказаться это событие на репутации мужа. Она назвала орден «Альбатросом». Вскоре Линдберги передумали переезжать в Германию.)
Посол Уилсон попросил Раймонда Гейста оторваться от консульских обязанностей и поработать переводчиком для Геринга и Линдберга. Неловкая застольная беседа длилась около часа. Через три часа Гейст не удержался и рассказал в личной записке Джорджу Мессерсмиту: «Линдберг оказался глуповат и слишком скучен для тщеславного и велеречивого Геринга»[240]. Гейст напомнил Мессерсмиту, что в сентябре тот предсказывал, что Гитлер не начнет войну с Чехословакией. Будущее казалось туманным, несмотря на Мюнхенское соглашение.
«Ничто не внушает оптимизма, — писал Гейст. — Диктаторы побеждают». Он признавался, что работа в консульстве — «очень тяжелый груз». «Отчаявшиеся люди» буквально осаждают консульство, чтобы получить визу. Было подано около 125 тысяч заявлений, а администрация Рузвельта установила квоту для немцев всего в 27 с небольшим тысяч человек в год.
«Мои личные отношения с лидерами нацистов никогда не были лучше. Надеюсь добиваться хороших результатов, когда мы пытаемся спасти жизни, — писал Гейст. — Ситуация ужасна, и положение евреев в этой стране становится все хуже».
Хуже стало уже через три недели. Рано утром 7 ноября 1938 года Гершель Гриншпан, темноволосый семнадцатилетний еврей без постоянного адреса, вошел в оружейный магазин в Париже и купил пистолет за 210 франков[241]. Оттуда он отправился в немецкое посольство на рю де Лилль и сказал швейцару, что у него есть важное письмо для посла[242]. Гриншпан был одет в элегантный костюм и стильный плащ. Он поднялся примерно в половине десятого и направился в кабинет дипломата Эрнста фон Рата[243].
Их разговор продлился с полминуты, и за это время Гриншпан успел сказать Рату, что тот — «грязный бош», выхватить пистолет и выпустить пять пуль. Рат получил две пули в живот и рухнул на пол. Гриншпан без сопротивления сдался работником посольства. «Скорая помощь» доставила Рата в больницу, где ему сделали экстренную операцию.
Во время допроса в парижской полиции Гриншпан со слезами на глазах сделал заявление, которое однозначно объясняло его мотивы. «Я не собака, — сказал он. — У меня есть право жить. У еврейского народа есть право существовать на этой земле. Но куда бы я ни пошел, за мной всегда охотились как за зверем»[244].
Биография Гриншпана типична. Он родился в Ганновере. В 1936 году, когда антисемитский крестовый поход Гитлера против евреев стал набирать обороты, родители отправили его к дядюшке в Париж. Рабочей визы у него не было, поэтому в августе 1937 году французские власти приказали ему покинуть страну. Гриншпан ушел в подполье. Всего неделей ранее его родители и младший брат оказались среди двенадцати тысяч немецких евреев, которых собрали возле польской границы[245]. Последние метры до границы эсэсовцы гнали их кнутами, словно скот. Зиндель Гриншпан остался практически без ничего — в его кармане позвякивали мелкие монетки[246]. Из лагеря беженцев он так и написал своему сыну: «Я нищий».
Девятого ноября Эрнст Рат умер от ран. Это событие совпало с пятнадцатой годовщиной пивного путча — священного для нацистов дня. Когда новости достигли Германии, началась вакханалия — правительство настаивало на том, что все произошло спонтанно. Около полуночи штурмовики СА, молодчики из гитлерюгенда и разъяренные нацисты бросились громить, грабить и сжигать еврейские дома, синагоги и магазины. Безумие длилось около четырнадцати часов. Сотни улиц в Германии, Австрии и Судетской области были усыпаны осколками стекла, обломками мебели и головешками[247].
«Браво! Браво! — записал в дневнике Йозеф Геббельс. — Синагоги горят, как старые хижины»[248]. Он записал, что Гитлер в полной мере воспользовался начавшимся хаосом: «Он приказал, чтобы 20–30 тысяч евреев немедленно арестовали».
В этот момент Дитрих Бонхёффер был в своей семинарии на Балтийском побережье. Один из домов, где жили студенты, находился в деревне Кеслин. Синагогу здесь подожгли, и штурмовики не подпускали к зданию тех, кто пытался потушить пожар. Синагога сгорела дотла. На следующий день Бонхёффер обсуждал случившееся с семинаристами. Некоторые студенты полагали, что это Божье дело, связанное с «проклятием» евреев за их участие в распятии Христа. Бонхёффер с ними не согласился. Это проявление бессмысленной ненависти и чудовищного национал-социализма Гитлера. Каждый разумный немец должен пытаться это остановить. «Если сегодня горят синагоги, завтра запылают церкви»[249].
Трагическая ночь не должна быть забыта, и Бонхёффер поставил дату 09.11.38 на полях своей Библии, рядом со стихом 73 из книги Псалмов. Он подчеркнул слова: «…предали огню святилище Твое; совсем осквернили жилище имени Твоего; сказали в сердце своем: „разорим их совсем“, — и сожгли все места собраний Божиих на земле. Знамений наших мы не видим, нет уже пророка, и нет с нами, кто знал бы, доколе это будет»[250].
Даже по меркам нацистов, эта вспышка насилия дошла до новых высот жестокости. Когда все закончилось, 267 синагог и 7,5 тысячи магазинов, принадлежавших евреям, были уничтожены; погибло не менее 90 человек. По желанию Гитлера свыше 26 тысяч евреев (преимущественно мужчин) арестовали и отправили в концлагеря. Правительство не высказало ни сожалений, ни раскаяния. Все шло своим чередом. Двенадцатого ноября в Министерстве авиации Геринг провел совещание высших чинов нацистской партии. Обсуждались меры по ускорению «ликвидации» немецких евреев[251]. Весь ущерб еврейским домам и магазинам, причиненный 9–10 ноября, планировалось ликвидировать за счет владельцев. Все страховые платежи выплачивались государству. Кроме того, немецкие евреи должны были выплатить миллиард рейхсмарок штрафа. С 1 января 1939 года евреи более не могли владеть и управлять магазинами или компаниями заказов по почте. Почти сразу же им запретили посещать кинотеатры, театры, концерты, танцы и музеи.
Жестокость была настолько немыслима, что на следующий день газета The New York Times сообщала о том, что «группы евреев, пытающихся покинуть Рейх», оказались на границе с Нидерландами. Многие на коленях молили пограничников пропустить их. Впустить евреев в страну отказались. Голландское правительство не хотело навлечь на себя гнев Гитлера[252]. Хороший пограничный контроль способствует добрососедству.
Наблюдая, как медленно закипает Германия, Раймонд Гейст в начале декабря написал еще одну служебную записку своему начальнику и другу Джорджу Мессерсмиту. Это стало для него чем-то вроде психотерапии на расстоянии. «Давление здесь непрерывно нарастает, и мы постоянно находимся в состоянии кризиса, — писал он, — но пока справляемся собственными силами»[253].
Президент Франклин Рузвельт вызвал посла Уилсона в Вашингтон — это был протест США против ноябрьского насилия. Гейст боялся того, как разрыв дипломатических отношений повлияет на Гитлера. Он может усилить преследование евреев и «сталью и огнем перенести свою ненависть на тела жертв… Евреи в Германии обречены на смерть, и приговоры им медленно исполняются… Медленно, но слишком быстро, чтобы мир успел спасти их».
Через неделю Гейст снова написал Мессерсмиту. Он говорил о своих эмоциональных страданиях и добавлял, что надеется немного отдохнуть в праздники — «дать нервам немного успокоиться». Консул в Берлине был подобен врачу в бедной стране, который видит бесчисленное множество пациентов, но не располагает никакими средствами, чтобы им помочь. «Каждый день я иду в кабинет с тяжелым сердцем, потому что знаю: там меня ждут настоящие трагедии», — писал Гейст Мессерсмиту. Вот лишь несколько.