Через полгода из деревни Фирграт, где жила исцеленная Тойцем женщина пришло не хорошее известие. Оказывается, сразу же после своего выздоровления женщина ушла от мужа – тихого, доброго пастуха – и двух детей и связалась с неким Абрамом Турком, содержащим дом для заезжих купцов. Женщина стала много пить, а кое-кто утверждал, что толстый Турк уговорил ее ублажать любовью по ночам не только его, но и заезжих гостей.
Эта весть несколько охладила научный пыл Кифра Тойца, но не переубедила его в том, что миром движет только наука по имени алхимия. Беседуя с Агнетой старый лекарь часто поднимал указательный палец вверх, показывая им на потолок, и говорил, что люди рано или поздно, пусть и, ошибаясь на своем пути, найдут Великую Панацею.
Но старого лекаря и жителей Фирграта, включая исцеленную блудницу и Абрама Турка, убили не чьи-либо ошибки, а совсем другое – чума. Она полностью выкосила деревню не оставив в ней ни одного живого человека и своим черным крылом задела Берингар. Но замок выстоял, потеряв только десяток человек. Потом чума ушла на Запад…
Дорога в Фирграт, на которой был рассеян прах рыцаря Готфрида, заросла и превратилась в ромашковое поле. Молоденький дуб, который раньше рос рядом с дорогой, теперь вдруг оказался в центре поля и словно чуть приподнялся на невидимом бугре…
В 1114 году в Берингар вернулась старшая дочь Эрмелинды Идан. Молодая, женщина приехала с двумя детьми: Жаком двенадцати лет и трехлетней крошкой Марией. Как оказалось, чума достигла Франции, а после смерти мужа Идан, в течение года, потеряла все, что имела: поместье, деньги и даже связи, потому что люди, с которыми были налажены эти связи, попросту умерли.
Эрмелинда приняла дочь ласково и особенно сильно обрадовалась внукам. В Берингаре стало заметно веселее, потому что неутомимый Жак постоянно придумывал новые игры и не чурался возиться с местной детворой, а маленькая Мария – удивительно похожая на бабушку – привязалась к Эрмелинде едва ли не больше, чем к родной матери.
Как и прежде, Эрмелинда каждый день посещала могилу Адала, и на его могилу ложился букет цветов. Эрмелинде уже исполнилось пятьдесят два года, но ее красота не увядала. Местный бард, довольно веселый и неумный малый, ушедший с очередным походом в Иерусалим, сочинил песню о женской преданности, явно намекая в ней на хозяйку Берингара. В замке часто бывали гости, в том числе возвращающиеся из Святой Земли паломники. Судя по их рассказам, песня о хозяйке замка Берингар свято чтящей память своего мужа, стала довольно популярной даже в Иерусалиме. Ее любил слушать король и его верные рыцари…
Все изменилось в 1117 году, когда в замок прибыли иерусалимские рыцари Анри Ложен и его брат Франсуа. Стоя перед святыми иконами в церкви Берингара, они поклялись, что Грета Харман отравила своего мужа и их брата Луи в 1095 году и бежала из дома, прихватив с собой все самое ценное. Причина ее преступления была чудовищна дважды: во-первых, муж смог уличить ее в прелюбодеянии с родным братом Гастоном Харманом, а, во-вторых, чем больше подрастал маленький Адал, тем больше он становился похожим на своего другого дядю – Илиа Хармана. Грету искали, но ее умение врать и склонность к артистизму были просто поразительными. Кроме того, молодая женщина благородного происхождения, пусть и не лишенная средств к существованию, но с маленьким ребенком на руках всюду вызывала к себе невольное участие. В 1101 году Грета и Адал перебрались сначала в Эдесу, а потом в Иерусалим. Ей удалось выдать себя за дальнюю родственницу герцога Аскалонского, но болезненная склонность к интригам не оставила ее и в Святой Земле. В конце концов, Грету обвинили в попытке отравить жену герцога. Она бежала из тюрьмы до суда и какими-то одной ей ведомыми путями смогла ускользнуть из-под тяжелой руки герцога.
Эрмелинда выслушала рассказ двух рыцарей не прерывая его, и не задавая вопросов. И хотя песни о ее преданности мужу еще продолжали звучать повсюду, она перестала посещать могилу Адала. Вскоре та, лишенная ухода, покрылась густой травой и превратилась в простой бугорок в углу сада. Теперь все свое время Эрмелинда отдавала непоседливому Жаку и очаровательной Марии. Но, даже увлекаясь игрой с детьми, Эрмелинда никогда больше не подходила к могиле Адала.
Агнета как-то раз попыталась заговорить матерью о Готфриде. Эрмелинда нахмурилась и ответила, что какой бы отвратительной особой не была Грета Хартман, ее сын – пустой и сластолюбивый мальчишка – не заслужил такой страшной смерти. Адал был, скорее всего, игрушкой в руках своей матери, но не ее орудием. Агнета попыталась возразить и сказала, что она хочет поговорить о Готфриде, а не об Адале.
– Готфрид был всегда удивительно добр, мама, – сказала она. – Он много раз спасал тебя и может быть, он хотел снова защитить тебя…
– Защитить?! – перебила дочь возмущенная Эрмелинда. – Но если была угроза моей жизни, почему он не сказал об этом мне? И почему он выбрал Адала, а не Грету?
– Во время приема герцога Саксонского ее не было в замке.
– Но эти две смерти, его и Адала, выглядят так нелепо! Готфрид просто сошел с ума…
– Даже если он сошел с ума, то в чем его вина? – в свою очередь перебила Агнета. – Я знаю, что ты хотела припугнуть разводом Адала в присутствии герцога, но как ты думаешь, не приняла ли это Грета всерьез?
– Все равно это не повод выбрасываться с мальчишкой из окна!
Эрмелинда отвернулась от дочери, давая понять, что разговор на эту тему окончен.
– Мария!.. – громко позвала она внучку и в ее голосе вдруг послышались радостные, ласковые нотки. – Иди сюда, моя малышка!
– Мама!.. – позвала Эрмелинду Агнета. – Мама, ты просто не хочешь думать о том, что случилось на самом деле, но, пожалуйста…
Эрмелинда ушла не оглядываясь. Она подхватила маленькую Марию на руки и закружилась с ней в шутливом танце. Раскрасневшееся и радостное лицо хозяйки Берингара казалось настолько счастливым, что Агнета невольно и грустно улыбнулась…
Как говаривал лекарь-алхимик Кифер Тойц, у времени есть только три свойства и все они находятся вне его. Во-первых, над временем властен только Бог, во-вторых, его не замечают дети и, в-третьих, его боятся старики. В Берингаре ветер времени уносил только людей и не обязательно стариков.
В 1120 коду восемнадцатилетний Жак ушел в Иерусалим. Облаченный в рыцарские латы, без шлема, он напоминал юную девчонку. Но юноша грозно хмурил брови, держал руку на рукояти меча и был непреклонен в своем решении, как бы не отговаривали мать и тетя Агнета. Эрмелинда плакала, вспоминая своего сына. Даже ее обращение к внуку – единственное и полное скорби – не переубедило Жака.
Выросла и маленькая Мария. В 1129 году она вышла замуж. Через год у нее родилась девочка, которую назвали в честь матери. Родившегося через полтора года мальчика назвали в честь деда – Ганс.
Но тихое счастье Берингара – Жак регулярно присылал весточки о себе – оказалось слишком хрупким. В 1135 году на Саксонию снова обрушилась черная чума и опустошила множество городов, деревень и замков. В Берингаре выжили только Эрмелинда, ее шестилетняя внучка и пятеро слуг. Агнета, Идан и вся семья Марии ушли…
Семидесятитрехлетняя Эрмелинда проявила незаурядный характер, восстанавливая порушенное хозяйство. Именно благодаря ее стараниям и упорству Берингар избежал нищеты и голода. Единственное родное существо – маленькая внучка Мария – придавали Эрмелинде и силы, и ясности ума. Хозяйка Берингара выглядела лет на десять моложе своего возраста и сохранила поистине королевскую стать.
Через пару лет после чумы, из далекого Иерусалима пришла весточка от Жака и небольшой сундучок с серебром и десятком злотых монет. Узнав о горе, постигшем Берингар, Жак всем сердцем сопереживал горю Эрмелинды, но не обещал вернуться, потому что дал слово людям и Христу.
Семь лет упорной борьбы за существование принесли свои плоды – Берингар ожил, деревни вокруг, пусть медленно, но восстанавливались. Жизнь брала свое… Как выгоревший лес то тут, то там пускает зеленые побеги, так земля и люди едва ли не заново обустраивались на опустошенной земле.
Наступил 1142 год… Марии исполнилось двенадцать лет, девочка была удивительно красива и вот-вот должна была расцвести. А Эрмелинде было уже восемьдесят и она вдруг поняла, что наступившее лето будет для нее последним. Лето выдалось солнечным и ясным, дожди лишь освежали его, и Эрмелинда с особенной грустью смотрела на закаты. Когда рядом с ней, на крохотной террасе, присаживалась Мария, Эрмелинда улыбалась ей и молчала… Слова казались ей лишними, красота девочки – совершенной, а закат – печальным. Однажды мелькнувшая мысль: «Все уже давно сказано…», показалась ей разумной и похожей на последнюю строку прощального письма.
Еще весной Эрмелинде вдруг стали сниться страшные сны: кто-то запертый в темном, узком пространстве, метался, не находя выхода и умолял прийти ее как можно быстрее. От неизвестного пленника веяло тоской и холодом… Проснувшись, Эрмелинда крестилась и долго стояла у икон. Иногда ее молитвы перебивали воспоминания, но теперь она смотрела на них спокойно, без горечи сожаления, смущения или ощущения потери.
Заботясь о будущем девочки, Эрмелинда передала права опекунства над Марией герцогу Саксонскому. Тот, помня, что деньги, взятые в долг его отцом у баронессы по просьбе короля Генриха V, так и не были возвращены, согласился и дал слово в присутствии священника, что устроит судьбу Марии с такой же ответственностью, с какой заботливый отец устраивает судьбу собственных дочерей.
Эрмелинда полюбила гулять вне стен замка. Берингар вдруг стал казаться ей слишком тесным и темным. Эрмелинду всегда сопровождала Мария. Любимым местом прогулок Эрмелинды стало ромашковое поле, по которому когда-то проходила дорога в деревню Фирграт. Маленький дуб в центре поля сильно вырос. Немного устав, Эрмелинда присаживалась в его тени на скамеечку, которую несла Мария. Эрмелинда оглядывала огромное, ромашковое поле и на ее душе вдруг становилось удивительно спокойно и легко.