Миронов: «Из материалов уголовного дела, где есть показания Потапова».
Прокурор: «Есть такие показания. Ну и что? Откуда у Вас информация, что была машина-двойник?»
Миронову было бы логично спросить: откуда у прокурора информация, что машина Хонда участвовала в подготовке покушения, ведь об этом нет никаких свидетельств, но подсудимый не вправе задавать вопросы прокурору. Это у прокурора при подруге-судье полная волюшка спрашивать все, что ему в голову взбредет: «Подсудимый Миронов, что Вам, члену Общественного совета ГИБДД, помощнику двух депутатов Государственной Думы мешало изготовить фальшивые документы на имя Потапова и ездить потом по ним?»
Миронов задает встречный вопрос стражу закона с очень странными взглядами на законность: «Господин прокурор, Вы путаете удостоверение помощника депутата Государственной Думы со справкой об окончании курсов фальшивомонетчиков и документоподдельщиков. Давайте представим картину: машина объявлена в розыск…».
Прокурор резко перебивает: «Ваша машина никогда не была в розыске!»
Судья вмешивается: «Вы тут много говорите, Миронов. Проявляете знания по всем вопросам. Но надо указывать первоисточник. Документов о том, что машина была в розыске, защита не предоставила».
Прекрасное требование судьи! Абсолютно справедливое! Только бы судье адресовать его обвинителям, потребовать от них предоставить суду хотя бы один малюсенький, пусть самый дохленький, совсем неказистый, но хоть какой-то первоисточник, что именно эти подсудимые стреляли в Чубайса, что действительно они взрывали его, или хотя бы малейшее подтверждение, что именно они загорали в лесу, в сугробах на тех самых ковриках-лежаках. Но ведь за пять лет, за четыре суда ничего подобного ни разу не прозвучало. Лишь догадки, предположения, фантазии и откровенная ложь прокуратуры!
Миронов уточняет у прокурора: «Я правильно понял Ваш вопрос: не составляет ли мне труда сделать фальшивое водительское удостоверение? Вы меня судите за подделку водительского удостоверения?»
Прокурор от позора подальше съезжает в привычную, наезженную им колею: «Чем объясните Ваши частые телефонные контакты с Яшиным?»
Миронов: «Во-первых, он просил меня помочь в переездах, потому что у него нет машины. Во-вторых, у него жена — русская беженка из Узбекистана, и он надеялся, что я помогу оформить жене российское гражданство. В-третьих, Роберт Петрович — человек общительный, и любит поговорить вплоть до анекдотов по телефону».
Прокурор: «С какой целью Вы созванивались с Яшиным 6 марта 2005 года?»
Миронов: «Смогу ответить, если назовете базовые станции».
Прокурор уточняет. Миронов объясняет: «Садовники и Кленовый бульвар — это рядом с проспектом Андропова, где я жил. Профсоюзная улица — это рядом с метро «Теплый стан», где жил Яшин».
Прокурор: «5 марта 2005 года Вы с Найденовым и Александром Квачковым встречались?»
Миронов улыбается грубой уловке прокурора: «Повторяю, Найденова я первый раз видел 16 марта. Что касается Александра Квачкова, то мне судья запретила говорить о Пажетных. Если я заговорю об Александре Квачкове, который находится в том же статусе, что и Екатерина Пажетных, то есть в розыске, то суд может мне это запретить. Почему я не могу говорить о Пажетных, а должен говорить об Александре Квачкове?»
Судья высочайше разрешает говорить о Квачкове, уверяя, что и о Пажетных она упоминать не запрещала.
Далее все вопросы прокурора начинаются со слов: «С какой целью?»: «С какой целью Вы приехали на дачу 10 марта?.. С какой целью Вы были в Жаворонках 12 марта?.. С какой целью Вы посетили дачу 14 марта?..». Были и излюбленные обвинителем вопросы про лопаты и шашлыки…
Иван Миронов столь же последовательно, как и прокурор, возвращался к своим исходным показаниям и слово в слово их повторял. Наконец, не выдержав игры прокурора в маразм и невменяемость, спросил напрямик: «Вы меня изматываете, чтобы какую-то хитрость спросить?»
Прокурор сердито воззрился на подсудимого и спросил: «Ну и такой вопрос. Когда произошла авария на Саяно-Шушенской ГЭС?»
Миронов изумленно обращается к судье: «Ваша честь, мы уже начали судить Чубайса за то, что 75 человек на Саяно-Шушенской погибли по его вине?»
Прокурор оправдывается перед нахмурившейся было судьей: «Подсудимый оперировал Саяно-Шушенской ГЭС при допросе Чубайса, вот я и пытаюсь выяснить отношение одного к другому. Подсудимый говорил про Саяно-Шушенскую, про Скуратова, который был освобожден от должности Генпрокурора по инициативе Чубайса, вот я и пытаюсь выяснить, может, это тоже имеет отношение к уголовному делу».
Адвокат Михалкина: «Мы не можем понять, что здесь происходит и что мы пытаемся выяснить?»
Судья как верный и преданный страж интересов обвинения: «Мы выясняем правомочность вопросов подсудимого Миронова к потерпевшему Чубайсу».
Михалкина: «А мы должны рассматривать фактические обстоятельства дела!»
Судья нетерпимо: «Госпожа Михалкина, суд предупреждает Вас о недопустимости некорректного отношения. Когда подсудимый задавал потерпевшему вопросы о Саяно-Шушенской ГЭС…».
Михалкина: «…эти вопросы снимались».
Судья согласно кивает: «Они снимались».
Михалкина: «Когда же эти вопросы задает прокурор, мы почему-то начинаем их обсуждать».
Но у судьи для ответа универсальное, как стиральный порошок, средство: «Я в очередной раз предупреждаю Вас о недопустимости некорректного поведения! Сторона обвинения еще имеет к подсудимому вопросы?»
Гозман: «Когда Вы перестали быть помощником депутата Глазьева?»
Миронов: «Помощником Глазьева я стал, будучи его доверенным лицом на выборах губернатора Красноярского края в 2002 году. После победы «Родины» на выборах в 2003 году я стал помощником Елены Юрьевны Мухиной. При этом фактически продолжал заниматься вопросами Конгресса русских общин и партии «Родина».
Гозман обнажает верхние резцы, не то улыбаясь, не то готовясь укусить: «Вы можете прокомментировать слова руководителей блока «Родина», что они должны были отказаться от Ваших услуг как человека одиозного и фашиствующего?»
Миронов вспыхивает: «Это Ваша провокационная ложь! Вот в этом Вы весь, Гозман!»
Судья умиротворяюще: «Миронов, остановитесь. Я снимаю этот вопрос».
Гозман: «Скажите, пожалуйста, Вы вместе с Вашим отцом устраивали сожжение в парке Кузьминки?»
Миронов с полным сочувствием: «Леонид Яковлевич, у меня есть хороший знакомый в институте Сербского. Классный специалист! Он Вас посмотрит».
Судья пресекает неуместное сочувствие: «Миронов предупреждается о недопустимости оскорбления представителя потерпевшего!»
Но и у Гозмана никакой взаимной благодарности к Миронову: «Правильно ли я понял, что кем-то была изготовлена, как Вы выразились, машина-двойник? Правильно?»
Миронов: «По поводу машины-двойника. Когда те, кто все это делал, узнали из наших заявлений в прессе, что моя реальная машина находится в автосервисе, но при этом не знали, с какого числа, они вычистили мою машину вообще из системы «Поток» на протяжении всего марта. Моей машины в системе «Поток» нет, хотя это невозможно, ведь в марте, как мы здесь говорили, я перемещался по этой дороге не один раз».
Гозман закатывает глаза и придушенно голосит: «Кошмар! Скажите, пожалуйста, а кто организовал этот заговор?»
Миронов: «Как я понимаю, Ваши коллеги, возможно, в силу Вашей неадекватности Вас в курс дела не поставили, чтобы Вы никому не разболтали. С подобным вопросом обратитесь, пожалуйста, к своему шефу».
Под занавес заседания Гозмана сменяет адвокат Коток с единственным вопросом: «Зачем Чубайсу было организовывать столь сложное преследование Вас?»
Миронов: «Я объясню, в чем цель имитации. Это произошло накануне расчленения и распродажи Единой энергосистемы страны. У этой энергореформы Чубайса была масса серьезных противников из губернаторов, ученых, депутатов, специалистов, и вот этой имитацией Чубайс всех ударил по рукам, любой, кто поднимет голос против его реформы — тут же окажется в заказчиках «покушения». После этого никто из противников Чубайса рта не открыл, — все испугались. И что в итоге «чубайсовской реформы»? Советник Президента Андрей Илларионов говорит о том, что государство не получило тридцать два миллиарда долларов, которые должно было выручить после расчленения и распродажи энергетики. Куда они ушли? Вот ради чего это все было затеяно. Почему мы, подсудимые, оказались в центре имитации, в центре этого заговора? Скажем, назначение полковника ГРУ Квачкова в организаторы — одновременно удар по все еще дееспособному Главному разведуправлению. Моя роль? Оговорить Квачкова, получить от меня нужные следствию показания. Аспирант, историк, — им казалось, погрози мне тюрьмой, и я подпишу все, что угодно. Показания планировалось получить и на Рогозина, и на Глазьева, о чем мне прямо говорили, то есть, через меня составить видимость террористического заговора народно-патриотических сил России. Когда мое участие в «покушении» оказалось фактически сорванным, потому что моя машина неожиданно попала в автосервис, всплыла машина-двойник и мою машину уже невозможно было пришить к делу 17 марта, а Катя Пажетных даже под угрозой тюрьмы отказалась оговаривать меня, от меня решено было отстать, однако вспомнили обо мне, когда дело против Квачкова начало рушиться в суде, понадобилось его чем-то спешно укреплять, и тогда меня «принимают»: ломают ребра, пробивают голову, бросают в тюрьму и говорят: подпишешь нужные показания, выйдешь как свидетель, а не то билет в один конец, на остров «Огненный», где сидят осужденные на пожизненное».
Судья Пантелеева тщательно просеивает информацию: «Присяжные заседатели, вы должны оставить без внимания заявление подсудимого Миронова о применении к нему физического насилия. Ни в одном из своих показаний, которые Миронов давал раньше, ни в одном из своих заявлений, которые Миронов неоднократно писал в ходе предварительного следствия, нет упоминания о том…».
Миронов протестует: «Ваша честь, мои показания не оглашались в суде. Их нет! Вы не можете на них ссылаться. Это не соответствует действительности».