е, приютившем ее, оставляет одну горящую лучинку из своего очага.
А там, где видит нужду и горе, рассказывает старую легенду: «И придет тот, кто осушит пропитанную нашей кровью землю, а Черный Ручей, крутящий мельничное колесо, иссякнет. И наступит такое время, когда сыновья будут провожать матерей в могилу, а не матери — сыновей. Старые деревья будут падать, а молодые расти».
II
Черный Мельник рвет и мечет! Один из шептунов принес новость: появился, мол, на рынке великан — мускулы железные, а бас такой раскатистый и громовый, что крикуны и шептуны сразу стали заиками.
А дело было так: между церковью и ратушей стоял на цоколе фонтана крикун и что было велено, то и выкрикивал: «Крабат принял в подарок от короля огромное поместье! Крабат сидит за королевским столом бок о бок с Мельником!»
Так он выкрикивал, а люди слушали и головы опускали. Поначалу-то им все ложью казалось, но мало — помалу поверили. Вдруг из проулка за ратушей вышел человек богатырского роста.
«Откуда ты это все взял?» — рявкнул он на крикуна прямо через головы людей, толпившихся на площади.
А тот не привык никому давать отчет. И, сделав вид, будто ничего не слышал, продолжал выкрикивать: «Крабат дерет три шкуры со своих крестьян!»
«Откуда, говорю, взял?» — во второй раз рявкнул тот, что вышел из-за ратуши.
Голос его так грозен, что люди вокруг вздрогнули и замолкли на полуслове; вся торговля замерла. Даже телята притихли в своем закутке.
«Все это чистая правда!» — опять завопил крикун на цоколе. Но голос его осип и дребезжит, как треснувшая труба.
Два-три шага — и незнакомец уже у фонтана. Вскочив на каменную ограду, схватил он крикуна за шиворот и высоко поднял над головами — тот лишь беспомощно засучил ногами в воздухе. «Так откуда?» — вновь спросил незнакомец. «Верные люди сказали, надежные», — заюлил, запинаясь на каждом слове, крикун.
Незнакомец недолго думая взял да и окунул его в воду. «Откуда?!»
Промок крикун до нитки, трясется всем телом, но молчит.
«Может, это профессиональная тайна?» — спросил тогда чужак.
Закивал крикун, обрадовался: «Вот-вот, именно профессиональная» .
А незнакомец как расхохочется: «Все слышали? Говорит-мол, тайна его ремесло! Выходит, его ремесло — распускать слухи! А всякое ремесло должно приносить доход. Сколько приносит твое, разреши спросить?»
«Ничего не скажу, ничего не скажу», — не своим голосом завизжал крикун, поняв, что попался в ловушку.
А чужак встряхнул его хорошенько, и столпившиеся вокруг люди услышали, что в карманах у крикуна звякнуло.
«Коли так, — сочным басом зарокотал на всю площадь богатырь, — мы и сами поглядим!»
И он кивнул стоявшему поблизости парнишке: «А ну, погляди-ка, что там у него!»
Взобрался парнишка на ограду, запустил руку крикуну в карман и вытащил монетку. «Один грош!» — громко объявил великан.
Вновь полез парнишка в карман крикуна и на этот раз вытащил уже три гроша. Затем принялся за другой карман. И извлек оттуда еще четыре гроша. «Ну как, еще звякает?»
«Нет, больше не звякает!» — ответили из толпы, собравшейся у фонтана.
«Тогда посчитаем, каков доход от его ремесла. Ну-ка, считайте все!»
Подбросил он вверх монетку, упала монетка на медную крышу ратуши — раздался мелодичный звон. «Один!»
Толпа хором повторила: «Один!»
«Два!» — «Два!»
«Три — четыре — пять — шесть — семь», — вместе с толпой вслух вел счет богатырь. «Восьмой грош! И последний!» «Восьмой! — подхватил хор. — И последний!» И вдруг кто-то из толпы звонко крикнул:
«Кому восемь грошей
Правды дороже,
Тот холуй и шпик,
Шею гнуть привык!»
Вся площадь покатилась со смеху.
«Вот, значит, какая тебе цена — восемь грошей! — покрывая шум, пробасил незнакомец. — И кто же тебе их платит?»
Закусил губу крикун и молчит.
Вновь окунул его в воду чужак и держал теперь подольше, чем в первый раз.
«Буду полоскать, пока не заговоришь», — пригрозил он. «Вот-вот, полощи его, пока не заговорит!» — дружно подхватил хор.
Крикун повел головой из стороны в сторону, точно змея, попавшаяся в ловушку, — подмоги ищет. А не найдя ее, понял, что верзила не отступится, пока всю правду из него не вытянет. И, едва ворочая языком, прошептал: «Платит мне Черный Мельник».
«А мы плохо расслышали, — не пощадил его незнакомец. — Ну-ка, еще раз, да погромче!» Крикун повторил сказанное чуть погромче. «А когда врал — во все горло орал! — заметил чужак. — Ну-ка, скажи людям правду во весь голос!»
Совсем отчаялся крикун — понял, что Черный Мельник не придет ему на выручку. И вне себя от злости завопил что есть мочи: «Черный Мельник платит мне восемь грошей!»
«А слухи кто распускать поручает?» Крикун уже так напуган, что не тянет, а сразу орет на всю площадь: «Черный Мельник!» Дважды пронеслось над толпой это страшное, леденящее душу имя. Словно от удара хлыстом, умолк смех, затих шум. Сперва кто-то один из толпы, за ним второй, потом третий вернулись к прилавкам и начали раскладывать свой товар, будто ничего не видели и не слышали.
Но тут и там сжались и поднялись вверх кулаки, а один подмастерье даже засвистел какой-то задорный и хлесткий мотив. И вот уже с десяток парней в гуще толпы подхватили его, и нет на всей площади человека, кто бы не знал слов этой песенки.
Песня запрещена — в трясину бросают того, кто ее запоет! Но десять парней насвистывают ее мотив — почем знать, у скольких на уме ее слова? И вдруг эти слова понеслись над головами: чужак, ничего не боясь, во все горло запел:
«Шею волку свернем
И попляшем на нем.
Близок день!
Выжжем черную чуму,
Свалим черную стену.
Близок день!»
И, еще не кончив петь, повесил мокрого крикуна на статую посреди фонтана.
«Так кто же это был?» — набросился Черный Мельник на своего шептуна-очевидца событий на рыночной площади.
«Какой-то плотник по имени Ян».
«Болван! — вытянул мельник шептуна кнутом. — Размазня!»
«Так ведь люди говорили — плотник, дескать…» Пинок — и шептун с жалобным воем полетел в Черный Ручей.
Будь даже черным по белому написано, что заварушку устроил плотник по имени Ян, мельник ни за что б не поверил. Чуял он: это был Крабат.
III
Заметался мельник от ярости и велел управляющему в тот же день доставить ему двадцать деревенских парней.
Крестьяне, может, и послушались бы, как всегда, и отдали бы сыновей, в душе проклиная мельника и бессильно сжимая кулаки в карманах. Случалось, что парни дорогой сбегали — то в пустошь, то в горы. И мельник с превеликим удовольствием вылавливал их поодиночке и жестоко карал.
Но на этот раз навстречу управляющему вышел здоровенный детина и заявил: «Нет у мельника на нас никаких прав!»
Управляющий с непривычки не принял слова парня всерьез: «Не болтай того, за что можно головой поплатиться! Не лезь на рожон!»
Но бунтарь только засмеялся в ответ: «Речь не о моей голове, а о твоих ногах: резво ли бегают?» И с вилами в руках грозно шагнул к управляющему. «Назад!» — завопил тот не своим голосом. Но парень не отступил, а, наоборот, медленно, шаг за шагом стал надвигаться. А за ним — вся деревня, мужчины и женщины, шаг за шагом, шаг за шагом. Управляющий изо всех сил храбрится — знает, что его ждет, если с пустыми руками к мельнику явится.
«Вы должны послать двадцать парней для работы на мельнице!» — срываясь на крик, заявил он.
«Нет среди нас баранов, чтобы покорно брести на убой! — перебил его парень. — Передай это своему хозяину!»
Вилы уже уперлись в грудь управляющего. С перепугу он выхватил из ножен меч и взвизгнул: «Я требую повиновения!»
Но теперь уже вся деревня ощетинилась вилами, а здоровенный детина даже замахнулся косой.
«Именем Черного Мельника заклинаю вас — повинуйтесь!» — чуть не плача, взмолился управляющий. Вместо ответа верзила бунтарь затягивает «Близок день!» и размахивает косой в такт пению. А толпа все прибывает и прибывает — вот-вот замкнется кольцом. Опрометью кинулся верный слуга назад, к мельнику. А тому и спрашивать ни о чем не надо — одного взгляда достаточно. «Свиньей ты был, свиньей и останешься' — рявкнул мельник и прикосновением палочки отправил верного слугу в свинарник. — Всех обращу в свиней, всех поголовно! — бушует мельник. — А этого верзилу с косой сгною заживо!»
От злобы и ненависти руки-ноги мельника свело судорогой, дыхание перехватило. Глаза налились кровью, ногти вонзились в ладони, а на губах выступила пена.
«Ты умрешь такой смертью, Крабат, какой еще никто на свете не умирал!»
Отдышавшись, послал мельник наемников в ту деревню с наказом: все живое спалить. Вместе с ними послал и крикуна — пусть потом ходит из города в город, из деревни в деревню и везде рассказывает, что своими глазами видел: вот, мол, какая кара ждет тех, кто осмелится поднять бунт против мельника.
Прибыли подручные мельника в деревню, а она пуста — ни людей, ни скотины. Все исчезли. Подожгли они дома, порубили деревья, отравили колодцы и спалили хлеб на корню.
А крикун отправился в ближайший город. На рыночной площади, как всегда, толпился народ. И увидел крикун: протискивается сквозь толпу женщина в черном. В левой руке у нее корзинка, в правой — глиняный горшок без крышки. Ветер выдувает из горшка тонкие струйки золы. Вскочил крикун на лестницу перед ратушей и завопил на всю площадь: «Слушайте, люди, что я скажу!»
С той стороны площади, где успела пройти женщина в черном, на него уставились горящие ненавистью глаза. И слова застряли у крикуна в горле. Почувствовал он, что не может ни звука произнести, будто онемел. Равнодушно отвернулась от него толпа, и никто не глядит на него с любопытством и страхом.
Решил крикун разузнать, что же произошло; скинул он камзол и, оставшись в простой рубахе, смешался с толпой. Навострил уши, слушает, о чем вокруг говорят. И услышал такое, что у него волосы дыбом встали: «И дома вновь отстроят, и поля вновь засеют, и деревья посадят, и колодцы отроют». Выходит, власти Черного Мельника скоро придет конец.