Да вы и без меня прекрасно знаете, что бывает в подобных случаях, ибо закону совершенно безразлично, кто перед ним – первая матрона или последняя нищенка, прославленный архистратиг или простой объездчик лошадей на ипподроме. Мой прадед был таким объездчиком, но он был храбр, умен, был полезен Державе – да так полезен, как никто другой! – и Благородный Синклит единогласно провозгласил его автократором. И это провозглашение лишний (да нет – совсем не лишний!) раз подтвердило, что нашей Державой правит закон, а не грязные подлые страсти. И как было при прадеде, так есть и при мне. Когда пять лет тому назад мой брат задумал низкое, мне было очень непросто решиться на то, чтобы привлечь его к ответу. Однако Держава превыше всего! И брату помогли покинуть этот мир. А если уже завтра интересы Державы потребуют и моего устранения, то я безо всякого промедления и тем более без всякого стороннего принуждения лягу в ванну, вскрою на запястьях вены, а после опущу руки в теплую воду – и она стремительно окрасится моею драгоценной или, как часто шепчут за спиной, плебейской кровью. Но тот, кто смеет утверждать, что моя кровь – плебейская, тот сам плебей. И я еще хочу сказать, что кровь у всех одна, даже у варваров, и потому людей нужно различать не по чистоте и благородству крови (ибо кровь всегда чиста и всегда благородна, так как она – носитель жизни), а по духу. А дух дарован нам Всевышним, и при нашем рождении мы получаем лишь малую толику духа, а уже только потом за все наши дела мы либо возвышаемся, либо нищаем духом. Дух – вот чем отличается человек от скота и истинный от варвара и автократор от архистратига и всех прочих. И поэтому нечего гордиться тем, в чьем чреве ты выношен. Гордиться надо ду… Нет, и этим гордиться нельзя, ибо дух – он не твой, он дарован Всевышним. Как и твой разум Им дарован. И Он определил твою судьбу, и Он… Да, Твердолобый прав, подслушал где-то мудрые слова, гласящие о том, что люди только сражаются, а судьбу сражения решает Всевышний, дарующий силу тому или иному сопернику. На второй день после того, как Твердолобый отправился в Великую Пустыню, ко мне пришла Т… та женщина, которую все называют моей женой, и сказала:
– Ты думаешь, что он оттуда не вернется!
– О, нет! – ответил я. – Я так не думаю. Я думаю иначе: он отправлен туда потому, что так будет лучше для Державы.
– Чем?!
– Да хотя бы тем, что его отъезд еще на некоторое время отсрочит мятеж. А мятежи, как известно, ослабляют государственное устройство, пусть даже эти мятежи замышлены во благо.
– О, да! – засмеялась она. – Это правда! Ибо свержение такого…
– Деспота, как я? – спросил я. – Ты об этом хотела сказать?
– Да, об этом.
– Нет! – тут уж засмеялся я. – И вовсе не об этом. Державные дела тебя беспокоить не могут, ибо для того, чтобы мыслить державно, необходимо хоть некоторое наличие разума, но если человек заполнен только похотью…
Но тут она ударила меня и я не смог договорить, ибо когда меня бьют по лицу, то у меня тут же начинается обильное кровотечение из носа и ушей. Даже несильного удара раскрытой женской ладонью достаточно для того, чтобы лишить меня возможности продолжать связную беседу. Так было и на этот раз – я замолчал и стал пытаться остановить платком кровь. Однако руки у меня очень сильно дрожали, и тогда она вырвала у меня платок и все, что надо, сделала сама. А потом уложила меня на скамью, приладила мне под голову подушку, а сама села рядом и гневно сказала:
– Какой позор! Какое унижение! Доколе же все это будет длиться?
Я молчал. Я не мог… Да и не хотел я ей ничего отвечать. Ну почему я должен был жениться именно на ней? Что дал наш брак – военный союз между двумя державами? Торговые выгоды? Или хотя бы любовь? Ничего! Тогда, действительно, зачем весь этот многолетний позор, который я испытываю всякий раз, когда появляюсь на люди? А унижения?! Даже от собственных детей! И я лежал, молчал. Она еще некоторое время посидела возле меня, дождалась, пока я окончательно приду в себя, а после встала и сухо сказала:
– Я была крайне несдержанна, прости.
– Прощать не мне, – ответил я. – Пусть Он простит.
– Я думаю, простит.
– Тогда зачем ты ко мне обращаешься?
– Так, по привычке. Ведь, как-никак, мы уже двадцать лет вместе.
– Да, к сожалению, – с улыбкой ответил я. – А двадцатилетние каторжные работы обычно назначаются…
– Но ведь у нас – пожизненно! – язвительно перебила меня Теодора.
– Ты вновь права. И единственно, чем мы можем облегчить свою участь, так это сократить наш жизненный срок вдвое.
– Что ты с успехом и делаешь! Особенно по отношению ко мне.
Я не ответил – только усмехнулся. Водить с нею беседы совершенно бесполезно. Наверное поэтому даже Твердолобый, бывая у нее, молчит.
Он и в Пустыне был не очень-то общителен. За целый год ни разу не представил мне отчета. И я терпел. А он продвигался все дальше и дальше в пески. Принимая очередного гонца из Южной Армии, я отмечал на карте пройденный там путь, построенные там крепости… И видел, как он пусть медленно, но неумолимо приближался к заветной цели. И думал, что если он и действительно сумеет одолеть Великую Пустыню и вторгнется в благословенные южные земли, возьмет там баснословную добычу и вернется, и вновь, как и двенадцать раз до этого, торжественно прошествует по наипольским улицам, то этот его тринадцатый по счету – то есть уже априори несчастливый – триумф может и вовсе вскружить ему голову. А что такое пьяный от успеха, рвущийся к неограниченной власти солдафон? Это катастрофа для Державы! Так как же ее предотвратить, каким – конечно же, только законным – образом остановить сползание общественных симпатий к культу так называемой твердой руки? Вот примерно над чем я тогда долго и безрезультатно размышлял…
Как вдруг я получил известие: идет Старый Колдун, всех жжет, всех убивает, никто не может его задержать…
И мне стало легко! Я успокоился, послал гонца в Пустыню. За ним – второго. И Нечиппа клюнул! О, да, Нечиппа храбр, удачлив, мудр. Но мудр по-своему, по-строевому, по-военному. А вот по-житейски он очень глуп и, главное, легко предсказуем. Я изначально знал, что он затеет бунт. И знал, что он будет ждать, пока Старый Колдун ворвется в Наиполь, чтобы потом он, Твердолобый, тотчас последовал за ним! Но тут я обошел его! А заодно и варваров. Иными словами, я – и только я один! – и спас тогда столицу от их двойного нашествия. И плебс благоговел передо мной, и в то же время плебс прекрасно видел, каков он из себя, «этот безмозглый предатель», а именно такими словами они о нем тогда и отзывались!
А ведь «предатель» мог остаться в Южной Армии, войти в благословенную страну, вернуться оттуда победителем. Но он вернулся изменником – и окружил дворец, снял стражу и ворвался ко мне, и угрожал мечом…
Зачем?! Да если бы он тогда просто толкнул меня хоть пальцем, я бы упал и изошел кровью, и уже тогда всё бы было кончено! Ведь я тогда и без того был чуть живой, меня качало, я даже сапоги в тот день не мог надеть – склонился к ним, упал… И поэтому встречал его тогда в сандалиях. А говорил я с ним – и даже самого себя не слышал, ибо пульс так гремел в ушах, что я боялся, как бы кровь сама собой бы из меня не хлынула!
Но я это все тогда выдержал, я довел свою речь до конца, он взял вино, выпил – и сразу присмирел, и стал, как верный пес. За это я ему очень благодарен. И вообще, если бы не он, не его помощь, я бы упал тогда, не вышел бы к войскам, а так он вел меня, поддерживал. И поэтому я… Я же уже говорил – я не злопамятный! Я после повелел, чтобы его не трогали, а отпустили на Санти. И легионы я тогда не обманул – всем заплатил, как обещал. И Теодору я…
А мог! А как того хотел! Но меня остановили дети. И самое смешное, что сыновья не столько бы мне не простили, сколько бы меня просто не поняли. Они пошли в нее – и внешне, и характером. А вот зато Зоя – это я. И вдруг о ней мне Полиевкт сказал вот что:
– Безголовый собрался жениться на ней, это его Старый Колдун так надоумил. Тогда ты, говорит, будешь по крови вровень с ярлиярлом, а твои дети, говорит, смогут претендовать на руммалийский престол.
Я засмеялся. После того, как варвары ушли, Полиевкт наладил быструю связь с Ерлполем, и теперь частенько рассказывал мне о всяких тамошних диковинах. Вот и на этот раз он опять не был скучен. Так я сказал ему.
Но Полиевкт, обидевшись, ответил:
– Это не так смешно, как кажется. Старый Колдун снова собирается в поход, и в этот раз, боюсь, все будет намного серьезней. Кроме того, я имел немало бесед с весьма и весьма сведущими людьми, и вот что любопытного…
Но тут я поднял руку, и он замолчал. Дело в том, что я очень невысокого мнения о тех, кого достойный Полиевкт смеет именовать сведущими, ибо это как правило народ одержимый разными бредовыми идеями и настолько оторванный от жизненных реалий, что это даже трудно себе представить. Поэтому, чтобы поскорее перейти на другую тему, я сказал:
– Ты лучше мне расскажи, как поживает Твердолобый.
– Пишет трактат.
– Военный?
– Да.
– О чем?
– Не знаю. Я его не видел. Я и на Санти не бывал уже лет пять.
Ага, подумал я, раз лжет, значит, они уже что-то затеяли. Но виду я, конечно, не подал, а повел речь о всяких пустяках, а после отпустил его. И Полиевкт ушел…
Назавтра он опять пришел! Мало того – он еще и привел с собой абву Гликериуса, того самого мошенника и лгуна, который уже однажды пытался одурачивать меня, утверждая, будто ему известен секрет превращения свинца в золото. Тогда я сразу напрямую спросил у него:
– Ну а от меня ты чего хочешь?
Он сказал:
– Финансовой поддержки для проведения необходимых экспериментов.
Я засмеялся и воскликнул:
– Любезный чародей! Но если ты знаешь секрет производства дешевого золота, то это я должен обращаться к тебе за поддержкой. Ну а уж если ты не сможешь удовлетворить просьбу автократора, то, согласно закону…
Он побелел тогда! А я сказал: