И почти сразу же, только теперь уже со мной, начали происходить очень странные, даже просто необъяснимые вещи. По крайней мере, для меня необъяснимые. В то время как варвары воспринимали их как нечто совершенно естественное. Так, например, они и в самом деле верили в то, что я вначале был сожжен, а потом возродился – и стал настоящим, исконным ярлградцем! И, как это ни удивительно, кое в чем они были правы, потому что мне порой и в самом деле казалось, что я и впрямь родился здесь и что все здешние обычаи – мои, и сами они все – мои, и я их всех знаю – кого только в лицо, а кого и много лучше. Так, например, мне был очень хорошо известен норов моего камердинера Тихого, но я его терпел. Я также доподлинно знал, что и где он у меня ворует. Знал, отчего хромает Шуба. И совершенно ясно помнил, как пять лет тому назад здесь был очень сильный пожар, и как тогда Чурпан, не растерявшись, сумел быстро собрать людей…Ну, и так далее.
Но, конечно, помнил я и Теодору, Тонкорукого, свое поместье, и свой первый поход, и свой первый триумф. Но все это меня теперь почему-то нисколько не волновало. И вообще, как будто это было не мое, а так – приснилось, что ли. Или же привиделось. Правда, порой я думал, что, может, Тонкорукий уже мертв, Держава ждет меня и все гадают обо мне – жив я или нет. Гликериус бы совершенно точно им ответил, что жив. Да вот только неизвестно, думал я, жив ли еще сам Гликериус. Он ведь как исчез тогда, во время битвы, так больше не показывался и не подавал о себе никаких вестей или знаков. Я уже неоднократно спрашивал о нем, я самым подробным образом описывал его приметы, я даже посулил за его поимку триста диргемов. Мало того, я говорил, что, насколько мне известно, в Ярлграде есть руммалийские лазутчики, а это недопустимо, их нужно немедленно схватить – и бросить на потеху псам! Да, я так и сказал тогда:
– Псам! Псам!
И был очень гневен! Потому что кто я такой? Ярл Барраслав! А всё, что есть вокруг меня – это моя Земля и мой народ, мои обычаи, мое небо и мой Хрт! И поэтому, если он теперь стал совсем стар и уже не только других, но и самого себя не может защитить, то тогда это должен сделать я! А слушать его я не должен. Потому что если бы он в самом деле хотел, чтобы я поступил по-другому, то он бы тогда не шептал, а говорил или даже кричал. А так он только шепчет, то есть просто испытывает меня, чужака и подкидыша, вот что! Примерно таким образом я рассуждал в тот день после той встречи с Белуном. Так размышлял я тогда на пиру, так размышлял я и всю последующую ночь. А утром встал и, наскоро позавтракав, велел, чтобы ко мне призвали воевод. Когда они пришли, я вышел к ним уже одетый по-дорожному и в шлеме, и сказал:
– Вчера Великий Хрт, и вы все это видели, велел мне остаться. А потом, когда мы остались одни, он стал говорить мне о том, что честь Ярлграда пошатнулась и что нас ждут тяжелые и постыдные времена, если мы не одумаемся. И вот я думал весь вчерашний день, а потом думал ночь, а теперь сегодня говорю вам уже вот что: острых мечей! храбрых врагов! и доброго мороза!
То есть тут дело было вот в чем: зимой мы ходим на санях, а в оттепель дороги у нас раскисают так сильно, что становятся совершенно непригодными для передвижения, вот почему зимой добрый мороз нас всегда радует. Итак, я им сказал то, что сказал, потом еще два дня ушло на сборы. На третий день мы двинулись на Ровск. И мы шли не скрытно, а наоборот – выслали вперед гонца, чтобы он вызвал Гурволода в поле. Не выходить к своим – это позор. Совсем другое дело, если это чужеземцы, тогда не стыдно укрыться за стенами. А тут, когда зовут свои, то хочешь или нет, а выходи! И он вышел. А его люди даже утоптали снег для большего удобства в предстоящей битве. Когда мы подошли к тому утоптанному полю, я – не самолично, конечно, а через бирюча – приветствовал Гурволода и передал ему дары, а после выстроил свою дружину клином, ударил – и пробил их центр, а с флангов бросил кавалерию, и на этом дело почти сразу кончилось, потому что они побежали. То есть прямой таран вкупе с двойным обхватом – все было проделано в точности, как в руководстве по стратегии, классический пример, которым, не стану скрывать, я был очень доволен. И длинный Любославов меч меня тогда тоже порадовал, я же его славно накормил! А после этим же мечом я обкорнал Гурволоду бороду и бросил ее в жертвенный костер, а самого Гурволода мы привели на веревке в Ярлград, а там…
Ну, скажем так, обратно в Ровск он уже не вернулся. Да и не он один, а все, кого мы тогда с ним привели, потому что Хрт был очень голоден. И он опять кивал мне и шептал. Но я опять его не слушал! А я опять собрал всех воевод, опять сказал – и был добрый мороз, мы пошли на Стрилейфа и взяли его, и обкорнали ему бороду, и он мне поклонился. А вот в Ярлград его не повели. Стрилейф остался у себя и чтил меня. А я вернулся в Ярлград и поднес Хрт богатые дары, а самого его не слушал, пировал, а после опять выступил – теперь на Верослава! И взяли бы Тэнград, и поклонился бы и Верослав. Но кончилась зима, сугробы пали, началась распутица, и мы остановились. Мне не хотелось возвращаться без победы, и я стоял и ждал, чтобы хоть немного подсохла земля и можно было идти дальше…
Как вдруг прибыл гонец от Верослава и привез грамоту, в которой Верослав признавал мое безусловное старшинство над собой и тут же срочно призывал меня к себе на помощь, ибо, как он писал, на его земли идет криворотый народ, и одному ему от них не отбиться, ибо их тьма и тьма. Вот, в принципе, и всё, что было сказано в грамоте. Я удивился. Я же был достаточно наслышан о криворотых. Да, думал я, когда-то это и в самом деле был грозный народ, их прежний ярл, дед нынешнего ярла, был весьма удачлив и провел много успешных походов. А после криворотые его то ли убили, то ли предали, потом опомнились, весьма об этом сожалели – и началось всегдашнее варварское мифотворчество. То есть они стали приписывать ему чудесное рождение, дар ясновидения, способность к перевоплощению… Ну, и так далее. То есть фантазия у них богатая. А силы у них нет! Ушел их полубог, держава развалилась, жили они в землянках, голодали и не решались ни с кем враждовать. Вот кто такие криворотые. А Верослав вдруг оробел! Поэтому я и подумал, что здесь что-то не так, и, отложив грамоту, начал расспрашивать гонца. Но то ли он был очень глуп, то ли не менее очень научен, только он был весьма немногословен и на любые мои вопросы он совершенно однообразно отвечал, что криворотые идут, и что идут они не только войском, а сразу всем народом, потому что они бросили свои прежние земли и теперь хотят поселиться на наших, а нас всех перебить, а мы слабы. У Верослава, добавлял гонец, и пятисот мечей не наберется. А сколько самих криворотых, и почему они вдруг поднялись, гонец не знал. А, может, не хотел нам говорить или ему было не велено. А, может, вовсе лгал – все, от начала до конца. И грамота лгала, лгал Верослав, чтобы заставить нас идти по бездорожью, завлечь в засаду и разбить, вырезать всех до единого! Вот о чем я тогда подумал. И я прекрасно знал, как это делается, потому что мой дед, правда, в совсем других местах, так потерял четыре легиона и сам там же погиб, и мой отец был вынужден вместо него предстать перед Синклитом и, опять же вместо него, выпить чашу цикуты. А через двадцать лет я, заложив имение, за полмиллиона номисм купил себе право вернуться туда – и разбил змеегорцев! И тем вернул нашу честь! Но это было в моей прежней жизни, где всё было достаточно понятно и рационально, где можно было посчитать, кто лжет, а кто говорит правду. А здесь, у варваров, они сами не знают, думал я, что правда, а что нет. И, может, Верослав вовсе не лжет, думал я дальше, и, может, как я теперь думаю, я бы тогда ему поверил и вышел бы к нему и встал бы с ним заодин против Кнаса…
Но в тот же вечер был еще один гонец – ярлградский. Он был предельно краток, он сказал:
– Белун зовет тебя. Хрт требует. Не медли, ярл!
Я не посмел ослушаться. В ночь собрались и ночью же, не дожидаясь утра, двинулись. В пути гонец рассказывал: Хрт подал голос, он теперь постоянно что-то говорит, но никто не понимает его слов. И еще вот что: Макья плачет. То есть из камня текут слезы. Он также еще много говорил и о каких-то других, по их варварским понятиям, тоже очень важных знамениях, но я его уже не слушал. А шли мы тогда напрямик, очень спешили. Пришли – и сразу к капищу. Хрт, увидав меня, кивнул…
А после громко и отчетливо сказал: «Убей меня!». Вначале я просто зажмурился. Потом я отвернулся от него и посмотрел на Макью. В ее каменных глазах действительно блестели слезы. То есть вода, подумал я, это просто вода, элементарная механика. А Хрт опять сказал: «Убей меня!». Мне стало очень страшно. Я, оглянувшись, посмотрел на воевод. Чурпан тихо спросил:
– О чем он говорит?
Я промолчал, я не знал, что ответить. Я понял, что они его действительно не понимают. Но отчего это так, думал я, он же так четко и так громко говорит! И это что, тоже механика? И мне стало еще страшней! А теперь уже Шуба воскликнул:
– Ярл, что он говорит? Скажи!
И остальные:
– Ярл! Скажи! Ярл! Ярл!
А я молчал. Меня всего знобило. Потом вдруг сильно свело руку… И так, сведенную, и повело ее к мечу, и рукоять меча сама собой легла в ладонь, пальцы сцепились, сжали рукоять… И тут я вдруг почуял, как начинаю наливаться силой! И как мой меч начинает гудеть з сам по себе выдвигаться из ножен! И этот меч, я в этом был уверен, одним ударом поразит Благого Прародителя – и тот развалится и рухнет. А после я ударю еще раз – и рухнет Макья. И Бессмертный Огонь их сожрет. И тотчас и себя сожрет, погаснет. А выбежит Хвакир – я зарублю Хвакира. И тогда всякий сможет беспрепятственно пройти на беззащитную кумирню, открыть дверь в Хижину, войти, увидеть колыбель – и подступить к ней, поднять меч…
А мне со всех сторон кричали:
– Ярл! Что он говорит?! Ярл! Отвечай!
Но я по-прежнему молчал. Сперва мне было просто очень страшно. Потом, немного успокоившись и, помянув Всевышнего, я начал думать так: «Кто я такой? Я разве варвар Барраслав? Нет, я – архистратиг Нечиппа, руммалиец, патриций, сын и внук патрициев, наш род – один из самых знатных в Державе. Так что же я теперь, как наемный палач, буду рубить беззащитного старика, пусть даже он каменный идол? Нет, ни за что!» И я стоял неподвижно. А Хрт все повторял и повторял: «Убей меня! Убей!» – и с каждым разом всё громче и громче! Но я уже был спокоен, я уже знал, кто я такой. Вот почему я тогда резко повернулся к Белуну и вот так покачал головой – нет, не могу! И не хочу! И не заставите!