Он подцепил пальцами мой подбородок, поднял лицо. Теперь мы смотрели глаза в глаза. Я не рыдала, но слезы сами текли по щекам.
– Не плач, солнышко! Ты сделала меня счастливым. Спасибо тебе! Прости, детка, что был с тобой недолго. Прости, что заставляю тебя плакать.
Я зажмурилась и затрясла головой. Не было слов выразить то, что хотелось.
– А теперь, детка, люби меня последний раз. Если ты можешь и хочешь.
– Митя, получается, что я убью тебя. Пожалей!
Я заплакала в голос.
– Хорошо. Обними меня, полежим, подождем два часа.
Это так прозвучало… что я почувствовала себя садисткой. И я решилась.
Да, мне казалось это неправильным, но не исполнить его последнюю волю я тоже не могла.
– Я хотела тебя любить всю жизнь, – я раздевалась и раздевала его. – Я бы ушла с тобой, если бы не он, – я прижала руку к животу, где уже больше месяца жил наш сын.
– Детка, ты говоришь правду, и это тешит мое сердце. Люби меня в последний раз, любовь моя.
Он прижал меня к своей груди и нежными поцелуями покрывал мои щеки, глаза, губы. А я взяла его лицо в ладони, как мне это всегда нравилось, и вернула ему поцелуи.
Его тяжелый член не шевельнулся, в нем почти не осталось жизни, и я поползла по телу мужа вниз. Нет, все же дернулся мне навстречу.
Я ласкала непослушную плоть, мяла нежно яички, щекотала анус и старательно направляла ту энергию целительства, что до сих пор безуспешно Митя учил меня чувствовать. Мне даже показалось, что я что-то чувствую. Будто теплые ручейки потекли по венам рук к кончикам пальцев. Я глянула на свои пальцы. Не удивилась бы, если бы из них потекла кровь, но, нет, это было что-то другое. И я больше не отвлекалась на непонятные вещи, вместо этого отрывисто заговорила, продолжая ласкать:
– Ты мне не припомнил одну мою ложь… Помнишь, когда я первый раз попросила у тебя разрешение поцеловать его, – я пощекотала языком головку. – Ты спросил, видела ли я это где-то тоже… Я тебя обманула.
(5.078)
– Ты не солгала. Я помню. Ты очень хотела его поцеловать. В твоих словах не было лжи, а то, что ты покачала головой – не считается.
Воспоминания подействовали. Наконец, ствол наполнился жизнью, закаменел, раздулась головка, и у меня под подбородком что-то щелкнуло.
– Митя!!! – я вскрикнула от неожиданности и посмотрела, что это.
На члене поблескивало довольно широкое, округлое гладкое кольцо, туго охватывающее основание ствола.
– Я хочу умереть счастливым под тобой. На тебе не выйдет, ты потом из-под моей туши не выберешься. Иди ко мне, моя наездница. Заеби меня д осмерти. И не кори себя, знай, я умру счастливым.
Я скакала и раскачивалась на крепко стоящем члене Мити, давилась слезами, гладила его плечи и грудь и видела, как синеют его губы, как окрашивают склеру лопающиеся сосуды.
– Кончи для меня! – уже с трудом произнес он.
Я могла бы имитировать оргазм, но обманывать его на краю жизни… Я поменяла наклон тела, заскользила клитором о его влажный от моих соков лобок. Мне это хватило.
Я смотрела в лицо Мити. Он легко улыбался, глядя мне в глаза с обожанием.
Каскад пульсаций оказался неожиданно мощным. Меня трясло. Я рыдала и сквозь слезы выла от наслаждения. Я почувствовала содрогания Митиного оргазма, он еле слышно прохрипел: «Саша-а». Я упала ему на грудь и впилась поцелуем в его губы, на которых застыла последняя улыбка, но он уже не ответил.
Я скатилась с него, обняла его безвольное тело и завыла в голос уже от сокрушительного горя. Отщелкнула кольцо с его члена и спрятала под подушку: нечего позорить Господина, Его Светлость графа Потемкина Дмитрия Андреевича. Мягким касание закрыла его остановившиеся глаза.
Потом, размазывая по лицу слезы и сопли, взяла влажную губку, обмыла промежность мужа от соков и семени. Член так и не опал: кровь уже не циркулировала, на основании осталась багровая борозда. Я поняла, почему он запретил себя осматривать. Он знал. С большим трудом натянула на него подштанники, прикрыла по грудь одеялом. Накрыть лицо, как положено, заставить себя не могла. Глаза все равно закрыты. «Пусть так, будто спит».
Привела себя в порядок, попыталась прекратить рыдать, но не вышло. «Ну и ладно».
Пора звать целителя.
***
Целитель констатировал смерть моего мужа. Князь также засвидетельствовал, и, как представитель властей заполнил документы, проставил время смерти, и они оба подписали бумаги. Мое участие не требовалось. Без Мити я снова стала предметом мебели.
Но я в своем праве. Я сообщила, что обмывать тело мужа и обряжать буду сама. Позвала Дарью и камердинера мужа Матвея. Дарья вызвала двух дюжих мужиков, которые на носилках перенесли тело в баню, уложив на нижний полок. После мы остались втроем. Я знала, что эти люди будут молчать, что бы ни увидели. И они не дрогнули ни жилкой, когда избавили тело моего мужа от покрывала и штанов.
Мы аккуратно обмыли покойного, Дарья и Матвей не отстраняли меня, хотя я только путалась под ногами, стараясь еще и еще прикоснуться к лицу Мити. Обрядили в исподнее. После, вызванные опять мужики отнесли тело в спальню, где уже сменили белье и застелили кровать покрывалом. Надели на Митю его роскошный со всеми регалиями мундир. И тело перенесли в малую залу, где на невысоком помосте стояла готовая домовина, выдолбленная в цельном стволе дуба по размерам покойного. Митя и об этом позаботился.
Я больше не выла, не скулила, молчала. Только лились и лились слезы.
Все ушли, в пустой зале остались мы трое: я, Дарья и Матвей. Дарью я поблагодарила, обняла и отпустила, и обернулась к Матвею.
Слабый маг, но маг, все еще полный жизни и сил. Он – бастард-сирота из младшей ветви Рода – почти всю жизнь был с Митей, с малолетства.
– Матвей, если хочешь, я тебе выделю дом там, где тебе удобно, назначу пенсион, женишься, заведешь детишек, тебе еще не поздно.
Матвей без аффектации опустился на колени.
– Ваше Сиятельство, Александра Николаевна, дозвольте остаться служить.
Я ожидала чего-то подобного.
– Тогда, Матвей, будешь служить сыну Его Сиятельства. Будешь его дядькой, когда родится, а потом так же станешь его камердинером. Только как же семья?
– Я и раньше мог жениться. Его Сиятельство не возражал. Не сложилось. Буду служить вам, барыня, и сыну хозяина, сколько смогу.
Я отослала и Матвея и осталась с телом мужа одна.
Я просидела до рассвета, а потом то ли задремала, то ли потеряла сознание. Очнулась уже у себя в спальне в кровати. Сон не шел. Меня плющило и выворачивало, я корчилась, обнимая его подушку, на ложе, где мы с Митей не раз предавались любовным затеям. Да, я не разрешила Гаше менять белье в своей спальне. И подушка до сих пор пахла им: его маскулинный дух с нотами разогретой солнцем древесной коры и оплавленного песка.
Я тихо скулила, вспоминая, и гоняла по кругу одну и ту же мысль: «Митя, Митенька, любовь моя, как же так?! Я когда-то думала, что мне больно, когда меня били и обманывали?! Сука! Это было вообще ни о чем! Я, глупая, тогда не знала, что такое настоящая боль! Митя-а-ааа! Митя-а-ааа!»
Боль от потери сразу дала о себе знать, но становилась с каждым часом все сильнее и сильнее. Она грызла изнутри как зверь, заключенный в клетку.
***
К полудню начали съезжаться родственники и те, кто хотел отдать почести почившему графу Потёмкину, но я сутки не выходила из своих покоев, пока не настало время похорон. Всем в доме в мое отсутствие заправлял Его Светлость князь Багратион.
Глава 11. После похорон
На погребение пришлось ехать, потому что фамильное кладбище Потемкиных со склепами-усыпальницами находилось в самой дальней части поместья за парком и дальше за обширными садами. Туда последнюю часть пути я прошла за дрогами, на которых везли домовину, пешком, оставив пролетку в начале конной процессии. Обряд погребения закончился магическим фейерверком. Это с моей точки зрения. На самом деле это было сопровождающим душу умершего обрядом, чем-то вроде прощального залпа над могилой воина в моем мире.
Когда вернулись в поместье, князь Багратион помог мне выйти из пролетки.
Помог выйти это не совсем верно. Он практически вынул меня из экипажа, потому что от долгого неподвижного стояния на кладбище я прямо-таки закостенела, и медленное возвращение процессии, когда я сидела в пролетке так же неподвижно, этому только способствовало. А еще на меня навалилась апатия, что не мешало продолжению непрерывного слезоразлива. Ноги шевелились с трудом. Князь довел меня до холла при главном входе и куда-то исчез.
Гаши не было. Зато была толпа каких-то незнакомых людей. Их было слишком много, чтобы разместить всех в гостиной, поэтому горничные и лакеи сновали между гостями в холле, оказывая необходимые услуги: кому попить, кому присесть. Все разбились на кучки и общались между собой. В помещении стоял невнятный тихий гул. Меня демонстративно не замечали.
Я не знала, каковы правила оглашения завещания в моем мире, и уж, конечно, понятия не имела, каковы они здесь. В том мире сразу после похорон были бы поминки с застольем. Это я знаю точно. Здесь же, даже не спросив у меня разрешения как у хозяйки, мужчина нестарый, солидный, чей вид не вызывал разночтений – чиновник-аристократ высокого ранга, судя по тому, как на него реагировали присутствующие – пригласил всех заинтересованных лиц в большую гостиную, куда дворецкий и проводил возможных наследников.
Как я поняла не все присутствующие были из этой категории. Так что большая часть была препровождена в столовую, а после, помянув умершего, не попрощавшись со мной, покинула усадьбу.
Приглашенные на чтение завещания меня старательно обходили стороной и взглядами. Я продолжала стоять одна, не понимая, что нужно делать: идти вместе со всеми, или уже можно забиться в свой уголок и остаться наедине с собой и своей потерей. За спиной у двери застыли дворецкий Федор и чуть в стороне Матвей. Я чувствовала их молчаливую поддержку.