То, что включенность цвета в восприятие может являться символическим признаком аффективной возбудимости и раздражительности, пока еще остается чисто эмпирическим фактом, понимание которого еще далеко от того, чтобы удовлетворять строгим критериям логики науки. Единственно, что нами надежно установлено, – это корреляция между тремя феноменами: возбудимостью аффектов, возбудимостью двигательной сферы и количеством цветовых включений в восприятие. Каузальные связи еще только нужно начинать искать. Почему в определенных случаях в воспринимаемую испытуемым картину не включаются цвета? Не снижена ли по отношению к ним восприимчивость? Если это так, то мы могли бы сказать, например, что в определенном смысле все больные эндогенной депрессией отличаются цветовой слепотой. Да они и сами нередко говорят, что видят все в сером цвете, причем не только в переносном смысле, а специально подчеркивая, что цвета перестали быть столь же яркими, как это было прежде. (Маниакальные больные, наоборот, говорят о том, как ярко сияют краски.) И тем не менее между цветовой слепотой и видением всего в мрачных (серых) тонах должно быть существенное различие, иначе все люди с тотальной цветовой слепотой должны были бы считаться людьми, имеющими патологические аффекты; это явно противоречит опыту, но все равно нуждается в проведении более точных исследований. Может быть, несмотря на наличие чувствительности по отношению к цветам, они вытесняются из процесса восприятия. Для невротиков такое явление можно считать доказанным, а часто это бывает и у хорошо контролирующих свои аффекты образованных людей. Существует ли какая-нибудь биологическая, генетическая, анатомическая родственная связь между субстратом чувствительности по отношению к цветам и субстратом аффектов, или же игнорирование цвета является всего-навсего только функциональным явлением, вторичным следствием определенных изменений, происшедших с аффективным субстратом? Скорее всего, верно последнее предположение. Об этом свидетельствуют такие явления, как эндогенная депрессия и мания, а также поведение людей с цветовой слепотой.
Давно уже известно, что между цветом и аффективностью существует тесная взаимосвязь. Мрачно настроенного человека называют «видящим все только в черном цвете», а человека, пребывающего в веселом настроении, – смотрящим на мир через «розовые очки». Цвет траура – черный, а то, что у некоторых народностей могут быть другие цвета траура, говорит лишь о том, что они по-другому относятся к трауру. Веселый праздник немыслим без обилия ярких красок – вспомним хотя бы карнавал. Цвета пробуждают у людей экстратензию, если только их аффективность не отличается абсолютной ригидностью, как, например, это бывает у страдающих эндогенной депрессией или флегматиков. Это подобно воздействию музыки, особенно с навязчивым ритмом, легко приводящим к непроизвольным движениям и отсекающим этим кинестезии. Массовое воздействие экстратенсивных моментов можно легко обнаружить, например, в парадном марше: яркие флаги, громкая маршевая музыка, ходьба под музыку. Для военного человека интроверсивность будет большой помехой. Не случайно военные давно носят яркие мундиры. Возможно, много интересного мы могли бы узнать, проводя соответствующее анкетирование на предмет влияния серой полевой солдатской формы на ментальность военных. Прекрасный пример использования такого пробуждающего экстратензию средства мы видим на больших собраниях Армии спасения генерала Буфа[21]: речи, традиционно произносимые здесь ритмичными фразами, «светская» музыка с легко навязывающимся ритмом, размахивание флагами в такт музыке и в центре всего этого ярко-красный мундир пожилого генерала – вряд ли это похоже на «уход в себя», характерный для противоположного типа переживания! Подобные примеры можно приводить без конца.
Умение сводить цвет и форму в одну единую энграмму нельзя отнести на счет какой-либо простой способности, это интегральная способность, которой необходимо учиться. Господствующее положение занимает энграмма форм. Всем хорошо известно, что совсем небольшое число людей могут назвать цвет глаз своих самых близких родственников; да и абсолютная память на цвет является довольно редким явлением.
В экспериментах обнаружилось, что ФЦв-ответы, в которых видение образа определяется прежде всего его формой (форма – первичный фактор, а цвет – вторичный), символизируют способность к аффективной адаптации (откликаемости), ЦвФ – не способную к адаптации кричащую аффективность, хотя, несмотря на неудачи, она часто к этому стремится, Цв-ответы – импульсивность, которая уже полностью исключает любые возможности адаптации.
Соотношения этих трех цветовых ответов друг с другом и их взаимоотношения с числом Дв предоставляет нам намного более богатую шкалу аффективных оттенков, чем это может сделать краткая формула типа переживания с его грубым подсчетом цветовых ответов. Пока невозможно представить систематическую классификацию всех встречающихся вариантов и даже просто описать их. Мы перечислим только некоторые особые формы аффективности.
Способность сопереживать (эмпатия). Способные к эмпатии люди, которые могут эмоционально «вчувствоваться» в других людей, показывают в эксперименте определенное гармоничное смешение интроверсивных и экстратенсивных моментов. Это можно обосновать теоретически и доказать эмпирически. Однако подлинная способность к сопереживанию предполагает похожие типы переживаний у обоих индивидов: и у того, кто сопереживает, и у того, кому сопереживают. Тот, у кого 3 Дв, 2 ФЦв, 0 ЦвФ, 0 Цв, далеко не в полной мере сможет вчувствоваться в индивида с 10 Дв; ему не удастся искренне ему посочувствовать. Но и тот, у кого 10 Дв, также не в полной мере сможет вчувствоваться в человека с 2 Дв; он будет склонен приписывать другому человеку большую долю интроверсии, богатой внутренней жизни, чем тот имеет, «идеализируя» тем самым непохожего на него человека. Тот, у кого не обнаруживается ни одного цветового ответа, оказывается вообще способным только на «интеллектуальное сочувствие»; то же самое относится и к тому, у кого нет ни Дв, ни цветовых ответов (и это в лучшем случае). Там, где ЦвФ и Цв возрастают, и особенно там, где они преобладают над ФЦв, может обнаруживаться еще большое желание сопереживать другим людям; но неадаптированные заряды аффектов такого индивида настолько сильнее адаптированных, что в те моменты, когда он, казалось бы, начинает приспосабливаться к бедам окружающих его людей, внезапно начинает добиваться сочувствия для самого себя. Сам он не способен на сопереживание, для этого он слишком «притязателен», «корыстолюбив», эгоцентричен. Это обидчивый и излишне чувствительный человек, часто не способный заметить и понять малейшие проявления обидчивости и болезненной впечатлительности другого человека; человек, испытывающий восторг от какой-то идеи, не желающий замечать того, что другие люди не испытывают ничего подобного; влюбленный человек, который хочет видеть мир вокруг себя не иначе, как совершенно счастливым; ревнивец и смельчак-сорвиголова, который считает свои мысли поистине бесценными, пытаясь заставить все человечество вдохновиться ими; затем больные эпилепсией с их простодушно-дружеской и притом эгоцентрической манерой общения; маниакальные больные; больные старческим слабоумием и т. д.
Как видите, сама по себе способность к аффективному сочувствию имеет всевозможные ограничения. Но несмотря на это, она осуществима путем интеллектуальной корректуры. Свидетельством наличия у испытуемого такой интегральной способности к адаптации являются ФЦв-ответы. Провести четкую границу между способностью к сопереживанию и способностью к адаптации, скорее всего, невозможно.
Внушаемость. Аффективная внушаемость символически представлена ЦвФ-ответами. В протоколе могут присутствовать или отсутствовать другие категории ответов: Дв, ФЦв и Цв, но всегда должно быть абсолютное или относительное господство ЦвФ. Эгоцентрические экстратенсивные люди являются наиболее гипнабельными испытуемыми, на них легче всего сказываются аффективные внушения. Чем больше в типе переживания присутствует Дв, тем меньше гипнабельность, но тем дольше воздействие суггестивных влияний, если они были. То, что и так ясно, здесь выступает особенно отчетливо: чем более развита интеллектуальная психическая сфера, тем меньше выражена аффективная внушаемость. Чем больше лабильность аффектов, тем сильнее внушаемость, но только до определенной степени: там, где лабильность становится больше определенной величины, там для оказания суггестивного влияния не хватает времени. Очень малой внушаемостью обычно отличаются коартивные типы, например, больные неврозом навязчивости, у которых сознательный акцент психики делается на дисциплинирующем мышлении. А если они все же внушаемы, то наряду с внушаемостью легко проявляется и обратный аффект – «негативная внушаемость»: сомнения, осуждение себя за проявленную «беспринципность».
Импульсивность. Под импульсивностью здесь понимается неожиданная разрядка аффектов, которая – в полном соответствии с корреляцией аффективности с двигательной сферой – одновременно сопровождается неожиданной и бурной моторной активностью. Импульсивность – это наивысшая степень аффективной лабильности. То, как это будет проявляться, зависит от наличия среди ответов испытуемого Дв и ФЦв. Там, где имеются многочисленные цветовые ответы и несколько Дв-ответов, импульсивность менее стремительна и разрушительна, она скорее будет одним из звеньев общей картины возбудимости двигательной сферы и аффективности. Разрядка аффектов (среди них мы встречаем и «отреагирование») у импульсивных людей происходит непрерывно, так что импульсивность представляет у них только незначительное превышение обычно высокого уровня аффективного поведения. При интроверсивной импульсивности все будет по-другому. В ней аффекты отличаются стабильностью, а кроме того, они чаще всего находятся под сознательным контролем. Если все же импульсивность вырывается на свободу, то она разряжается совершенно иначе, чем это бывает у экстратенсивных людей. По-видимому, для всех амбиэквальных людей характерна повышенная склонность к импульсивным действиям и поступкам; их поведение почти не отличается от уже описанных нами проявлений экспериментальных факторов: маниакальные больные своей импульсивностью напоминают людей экстратенсивного типа; а люди, богато одаренные от природы, благодушные и больные кататонией – интроверсивного типа. У людей, страдающих неврозом навязчивости, импульсивность может быть как интроверсивного типа, так и экстратенсивного.