— Наш подопечный страдает и наша обязанность облегчить его страдания, сделать его жизнь яркой, радостной, насыщенной. И, конечно же, направить его на путь истинный, который каждый из нас понимает по-своему. Так?
— О-о-о, — застонал пес, рухнув на спину и притворно закатив глаза. — Ты мне проповедь читать собрался?
— Нет. Я просто хочу, чтобы ты сам пришел к этой мысли. Могу я продолжить?
— Да уж, извольте, пожалуйста. Нижайше просим, — ядовито процедил пес, расшаркиваясь. Он вновь развалился в кресле, заложив одну лапу за другую.
— Главный источник проблем и депрессии нашего подопечного — это Лара. Так?
— Да, Капитан Очевидность.
— Что мы делали все это время? Пытались помочь ему забыть ее. Каждый по-своему. Так?
— Вторая звезда на погоны, Капитан, — согласно кивнул пес.
— Но пока у нас ничего не вышло.
— Третья.
— Но мы старались.
— Это вопрос или утверждение? Если вопрос, то я, по крайней мере, старался. Насчет тебя не уверен.
— А что, если перестать биться лбом в закрытую дверь и пойти по другому пути? Противоположному? — продолжил ангел, оставив пуделеву колкость без внимания.
Ангел поднял ясные васильковые глаза на оппонента и сделал многозначительную паузу. Пес привстал с кресла и задумчиво покачал лохматой мордой. Затем медленно поднял голову и уставился на ангела, его глаза вновь полыхнули адским огнем.
— Похоже, ты не совсем безнадежен, — хмыкнул он. — Думаешь, получится?
— А что нам еще остается?
— Действительно. Что нам еще остается…
— Раз он не может выбросить эту девицу из голову, надо ее вернуть. К примеру, пусть он на ее глазах совершит благородный поступок, спасет кого-нибудь. Тогда она поймет, от какого замечательного человека отказалась, и вернется к нему.
— Нет, не так. Лучше дать ей возможность сравнить и сделать правильный выбор. Выставим-ка мы ее нынешнего избранника в неприглядном свете…
— Только бы не сделать еще хуже, — забеспокоился ангел.
— Хуже уже некуда, — отрезал пес.
Огонь в собачьих глазах погас, а сам он принялся ходить из угла в угол, иногда резко останавливаясь, чтобы, извернувшись всем телом, нервно выкусить что-то рядом с хвостом. Ангел какое-то время наблюдал за ним, но потом не выдержал:
— И долго ты тут будешь маятник изображать? Туда-сюда, туда-сюда… Если согласен, надо обсудить дальнейшие действия. Хватит нам вставлять друг другу палки в колеса, настало время сесть в одну повозку.
— Предлагаешь оставить распри, объявить временное перемирие и выступить единым фронтом?
Пес резко остановился перед парнем в белом костюме. Лапы напружинены как перед прыжком, морда вытянута вперед.
— Да, идем ва-банк. По всем фронтам! — кивнул ангел.
— Ну, если по всем фронтам…
— Только чур, я ведущий в нашей связке, ты на подхвате.
— Как бы не так! Почему ты?
— Идея моя.
— И что? Зато у меня фантазия богаче и руководящие способности.
Фигура пса раздалась в ширину, шерсть закрыл черный костюм, подпоясанный широким ремнем. На правом рукаве болталась повязка с перевернутой пентаграммой. Голову покрыла черная фуражка опять же с перевернутой пентаграммой на кокарде. А сам пес теперь очень уж напоминал начальника тайной государственной полиции Германии, группенфюрера СС Мюллера, но не реальное историческое лицо, а персонажа фильма «Семнадцать мгновений весны». И напускной добродушный вид, и маленькие умные глазки, недобро сверкнувшие из под козырька, — точь-в-точь Мюллер.
— Что для нас хорошо? Все, что приближает нас к цели. Что дурно? Все, что нам мешает. Что есть счастье? Чувство растущей власти, чувство преодолеваемого противодействия. Что вреднее всякого порока? Сострадание к слабым и неудачникам, — отрывисто пролаял пес. — Мы должны быть достаточно смелы. Мы должны не щадить ни себя, ни других. Но мы знаем, куда направить нашу смелость. Одна прямая линия! Одна цель! В данном случае пес по памяти цитирует Ницше.
Раздались одинокие аплодисменты.
— Браво! Тебе бы на подмостках лицедействовать.
Пес открыл рот, собираясь ответить, но вместо слов почему-то раздалось призывное мяуканье. Ангел с удивлением воззрился на него, а затем прикрикнул почему-то маминым голосом:
— Да сколько же можно орать! Рома, выпусти ты его, наконец! Он же нам спать не даст.
И тут я понял, что проснулся.
Было тихо. На меня смотрел черный провал окна с редкими желтыми светлячками окошек напротив, и на его фоне выделялся залитый лунным светом кошачий силуэт. Я уже приготовился закрыть глаза, но Римо, дотоле спокойно вылизывавший хвост, вдруг забеспокоился. Он поднялся на лапы и устремился всем телом вперед, к Луне. В кошачьих глазах зажглась безмерная тоска, как будто душевные муки хозяина передались ему, и кот испустил душераздирающий вопль.
— Мя-а-а-ау, мур-р-р-мя-а-а-ау, мяу-у-у-у-у, — истошно выл Римо.
— Эй, ты что?
Я поднялся и погладил мягкую шерстку. Кот дернулся под моей ладонью и снова завопил.
— Мя-а-а-у, ой, да плохо же мне как, — по-кошачьи стонал Римо, не обращая внимания на мою ласку.
В небе сиротливым ночным фонарем висела полная Луна. Ее-то и выбрал в качестве душеприказчика кот, ей он и изливал свою тоску. Мертвенный лунный свет отражался в кошачьих глазах, устанавливая с котом негласную договоренность. Кот и Луна понимали друг друга без слов. Казалось, круглые глаза Римо и сами превратились в два маленьким лунных диска, вобравших в себя все пагубные эманации ночного светила.
Римо напрягся всем телом, испустил последний вопль и бросился вон из комнаты. Через минуту я услышал, как он скребется во входную дверь.
— Да сколько же это будет продолжаться! Рома! — раздался мамин крик.
Я вздохнул и направился в коридор.
— Куда ж ты, глупый, собрался? — спросил я кота. — Сейчас же сентябрь, а не март. Ну, выпустить тебя что ли?
— Выпустить, выпустить, — с готовностью по-кошачьи ответил Римо.
Я приоткрыл дверь, и маленькой юркое тельце шустро прошмыгнуло в щель. Вскоре его призывный клич раздался под окнами.
Наверное, полнолуние подействовало и на меня. Сейчас я чувствовал себя особенно одиноким. Кот и тот ушел. Хотелось зарыться в подушку и разреветься, как в детстве. Я ничком бросился на диван. Как там у Ницше? «Что собственно возмущает встрадании, такэто несамо страдание, аего бессмысленность». Нам говорят: страдание очищает, страдание облагораживает, страдание заставляет действовать. Не знаю. Может быть. Но, с другой стороны, страдания и ожесточают. Они опустошают и подрезают крылья. Нам говорят: покорись воле Всевышнего, кто ты такой, что считаешь себя знающим лучше Бога, что тебе нужно? Возможно. Но только зачем Богу нужно, чтобы я страдал?
Я слушал вопли Римо, доносившиеся со двора, отгонял невеселые мысли и пытался заснуть. Получалось неважно.
Вскоре Римо затих — наверное, отправился в подвал. Я перевернулся на другой бок и закрыл глаза.
Только, пожалуйста, без сновидений, — попросил я непонятно кого.
9
Пронзительный до противности звонок будильника заставил меня сесть в кровати. Я опустил ноги на холодный пол, пытаясь проснуться. Сон уходил нехотя. Поежившись, я приоткрыл один глаз, второй почему-то отказывался мне повиноваться. Впрочем, глядеть все равно было не на что: хмурое серое утро за окном, да ставший уже привычным бардак в комнате. Ночные голоса в моей голове поутихли, и она наполнилась гулкой пустотой.
Я вздохнул, тяжело поднялся и поплелся умываться. Зеркало в ванной отобразило сонную физиономию с всклокоченными волосами, как будто бы меня всю ночь таскали черти. Под левым глазом багровел синяк (все-таки вылез, гад), висок легкими штрихами прочертили царапины. Я вспомнил вчерашнее приключение, длинноногую рыжеволосую Алену… Сейчас мне казалось, что все это произошло не со мной, а случилось в какой-то другой жизни или другой реальности. Я даже помотал головой, отгоняя видение. Но синяк и ссадины из зеркала никуда не исчезли.
Все еще не веря себе, я отправился на поиски своего телефона. Насколько я помнил вчерашние события, Алена оставила мне свой номер, и если все это мне не приснилось, и я не сошел с ума, то он должен там быть.
Мобильник, словно почувствовав, что понадобился хозяину, тоненько пискнул, намекая на новое сообщение.
Пришедшая смс-ка оказалась от Вовчика. Ну что за надоедливое существо!
«Всю ночь не спал, был под впечатлением» — писал он. А кроме Вовчика еще тринадцать моих одноклассников интересовались: «кто она?», «за какие заслуги?» и почему мне вдруг так подфартило. Никогда раньше я не был столь популярен. Наряду с непонятными вопросами там были и ничего не говорящие мне эмоции вроде «ну ты даешь!» и «супер!». О чем это они?
Я пощелкал кнопками, отрывая раздел «контакты». Удивительно, но номер Алены оказался на месте. Значит, не приснилось. Ну и дела, подумал я, вспоминая рыжеволосую красавицу.
Закрыв за собой дверь квартиры, я немного «покыскал» на лестнице, однако Римо на мои призывы не отозвался. Еще не нагулялся, разбойник, — решил я, сбегая вниз.
По дороге в школу я опять вспомнил Алену. Не буду в школе распространяться о происшедшем, решил я, все равно не поверят. А прослыть кроме лоха еще и треплом — значило окончательно упасть в глазах одноклассников. Молчи, сказал я себе. Бандитская пуля — вот и все что им нужно знать. Так даже лучше, загадочнее.
Первые заинтересованные взгляды я поймал еще на школьном крыльце — две тихони из параллельного класса. Шушукаются между собой, искоса стреляя в мою сторону глазами. Наверняка синяк мой углядели. Вопросы также не заставили себя ждать. В школьном гардеробе, когда я вешал мешок со сменкой, между вешалок меня зажали Вилейкина и Рубинчик.
— Кто это? Ну кто? — подпрыгивая от нетерпения вопрошала Майка.
Из-за заинтригованных мосек девчонок выглядывала удивленная, а скорее даже озадаченная физиономия Вовчика.
— Ту ты даешь, чувак! — пробасил он. — Не ожидал. Вот от тебя совсем не ожидал.