юбом случае.
Ночью, подсвечивая фонариком дорогу, мальчик отправился в заброшенный дом. За ним по пятам следовали детдомовцы.
Входная дверь, как и предполагалось, была заперта, окна наглухо забиты досками. Мальчик уже собирался облегченно выдохнуть — пробраться в дом не представляло никакой возможности, но ребята решительно потащили его к черному входу. Они быстро раздвинули доски у заднего окна — кто-то заранее позаботился выдернуть гвозди — и подтолкнули его: «Залезай».
Неуклюже спрыгнув с подоконника внутрь, Ярик оказался в полной темноте — доски поставили на место, а фонарик у него отобрали еще раньше. Он сделал осторожный шаг вперед и прислушался. Пахло плесенью и чем-то затхлым. В доме раздавались шорохи, поскрипывали половицы, слышались попискивания. Это мыши и старые доски, успокаивал себя мальчик. В любом старом заброшенном доме должны быть мыши.
Постепенно глаза привыкли к сумраку, и из темноты проступили очертания предметов. Ярик осторожно протянул руку вперед, и она коснулась чего-то мягкого. Паутина. Она была везде — на спинке стула, на столе, на дверце старого рассохшегося шкафа.
Чувствуя, как сердце бешено колотится в груди, мальчик сел на стул и начал считать. Час — это совсем немного. Надо всего лишь досчитать до трех тысяч шестисот. А потом в окне должен появиться спасительный свет фонарика. Они обещали.
Сто пятьдесят шесть. Поскрипывания половиц стали громче.
Четыреста тридцать восемь. В доме раздались чьи-то шаги.
Пятьсот восемьдесят восемь. Ох!.. Пятьсот восемьдесят восемь уже было…
Явственно слышались чье-то бормотание и всхлипы. Ярик гнал от себя ужасные картины, которые рисовало его испуганное воображение, — мертвецы с отваливающимися кусками гниющей плоти, скелеты, протягивающие к нему свои руки, привидения, завидующие живым.
Восемьсот шестьдесят шесть…
И вдруг раздался треск, а затем чей-то слабый голос простонал: «Помогите, пожалуйста, помогите».
Ярик зажимал уши, гоня от себя стоны и завывания.
Восемьсот девяносто два…
Девятьсот тридцать пять…
А потом он ушел в другой мир к маме.
Вернулся Ярик на рассвете. В доме было тихо. Сквозь щели в комнату проникал солнечный свет, и дом уже не казался жутким. Обычный заброшенный старый дом.
— А что же твои приятели? — спросил я. — Почему они не пришли за тобой через час, как обещали?
— Они сказали, что светили в окно. Даже залезли в комнату, но в доме никого не было.
— Наверняка в темноте не разглядели. Или наврали. Небось, сами испугались и удрали домой.
— Возможно. Но я так не думаю. Я же сказал, что ушел к маме.
— Но ведь тот мир был только в твоей голове?
— Нет, он существует.
В словах мальчика было столько твердости, что я безоговорочно поверил ему.
— Но как же ты уходил туда? И что происходило с твоим телом? Люди заметили бы твое исчезновение.
— Я и сам не знаю, — беспомощно развел руками он. — Видишь ли, я мог туда уйти только тогда, когда никто на меня не смотрел. И появлялся, когда рядом никого не было. Когда на меня смотрели или контролировали с помощью приборов, ничего не получалось. А потом и вообще перестало получаться.
— Почему?
— Не знаю, — буркнул он и, отвернувшись, принялся перебирать банки и коробки на полке.
— Блин, где я?
Чернявая. Обводит каморку невидящим взглядом.
Ярик моментально подскакивает к ней.
— Ты как? Нормально?
Та неуверенно мотает головой — странный такой кивок, начинается вроде как «да». Но потом голова дергается в сторону, так что получается нечто похожее на «нет».
— Надо убираться отсюда, — говорит Ярик. — Поздно уже. Встать можешь?
Леди Нест пытается подняться, тяжело опираясь на стену. Ее шатает из стороны в сторону, ноги дрожат, она тихонько стонет и вновь опускается на пол.
— Блин.
— Помоги оттащить ее в комнату, — просит меня Ярик. — Мне еще Берта вести, он сам не справится.
Ярик называет номер комнаты чернявой, я закидываю ее руку себе на плечо и подхватываю под талию. Девчонка мешком висит на мне.
— С ней все будет в порядке? Ее можно одну оставить?
— Да, конечно. Только уложи на кровать.
Пошатываясь, мы вываливаемся из чулана. С лестницей Леди не справляется даже с моей помощью, и я подхватываю ее на руки — так проще и быстрее, тем более что она почти ничего не весит. Кости, обтянутые черными тряпками.
Когда я подхожу своей двери, мне вдруг чудится, что за мной наблюдают. Я резко разворачиваюсь, но сзади никого нет. Показалось, наверное.
5
Утро вместе с Ирмой принесло две новости. Хорошую — на сегодня пытка сном отменяется, сегодня меня всего лишь осмотрят. И плохую — осмотр необходим для того, чтобы узнать, насколько вчерашние истязания сумели мне навредить. Такие манипуляции со сном опасны для здоровья, сообщила мне Ирма. Поэтому сейчас они хотят выяснить, какой урон нанесли моему организму, добавляю я про себя.
Мы покидаем жилое крыло замка и спускаемся по главной лестнице на второй этаж, где расположена медлаборатория. По крайней мере, именно так я перевел с английского надпись на очередной серебристой двери с хитроумным запором.
Я попадаю в уже другой зал со сводчатым потолком, поддерживаемым колоннами. На некоторых из них еще сохранилась мраморная облицовка. В старину, при первых владельцах замка, этот зал наверняка гордился блистательными балами, светскими раутами, шикарными пиршествами с демонстрацией охотничьих трофеев, добытых в здешних лесах. Сейчас же он обветшал, облупился и измельчал — оказался поделенным стеклянными перегородками на боксы.
За одной из таких прозрачных перегородок я вижу Яну. Девочка лежит на кушетке, а медсестра, как две капли воды похожая на Ирму, разве что волосы чуть подлиннее, копошится рядом с ней. Я незаметно машу малышке, та улыбается уголками губ и также незаметно делает мне знак рукой.
Ирма приводит меня в пустой бокс, где от нетерпения уже приплясывает мой давешний знакомец — профессор, напоминающий печального ослика. Меня укладывают на кушетку и велят не бояться — больно не будет.
В разные годы проводились исследования сна на крысах и собаках. Те животные, которым вообще не давали спать, быстро погибли. Остальные, над кем издевались меньше, выжили, но их внутренние органы — желудок, печень, поджелудочная — оказались безнадежно искалеченными. Все думают, что от недосыпа в первую очередь страдает мозг. Ан нет. Разрушение организма начинается с желудка. Все это поведал мне Иа-Иа, пока водил по моему животу ультразвуком и снимал кардиограмму. Сегодня он на редкость общителен.
А пока профессор занимался обследованием, попутно развлекая меня байками, Ирма подготовила результаты анализов, взятых у меня еще до завтрака.
— Ну что ж, — удовлетворенно кивает Иа-Иа, разглядывая цифры на экране. — Отлично. Просто превосходно. Никаких изменений.
И едва я успеваю обрадоваться, тут же опускает меня… даже не на землю, а куда-то гораздо ниже:
— Завтра увеличим количество сеансов до пяти.
Я вытираю салфеткой гель с живота и усаживаюсь на кушетке по-турецки.
— А если я не хочу, чтобы вы что-то там увеличивали? — мрачно спрашиваю я.
— Что? — удивленно оглядывается на меня профессор.
— Я не хочу, чтобы из меня делали подопытную крысу. Так понятнее?
Я намеренно груб и даже не пытаюсь скрыть своего раздражения.
— Вы не имеете права ставить опыты на людях! Если я болен — лечите, если здоров — отпустите домой.
Профессор с недоумением смотрит на меня, как будто бы я сморозил заведомую глупость. В моей школе так смотрят на полных придурков, у которых Волга впадает в Черное море, а восстание Спартака и «восстание большевиков» относятся к одному историческому периоду. Он молчит, но мне отвечает другой персонаж, появившийся в дверях бокса. Не знаю, сколько времени она слушала наш разговор.
— Что ты хочешь или не хочешь, здесь никого не волнует, — заявляет доктор Шульц, подходя к компьютеру.
И по тому, как она это произносит, мазнув по мне безразличным взглядом, я понимаю: я со своими проблемами ее действительно не волную. Я для нее никто. Подопытный кролик, реестровый номер такой-то.
— Все в пределах нормы, — сообщает она, разглядывая цифры на мониторе. — Завтра можете удвоить количество сеансов.
— Удваивайте, только без меня.
Рванув вверх молнию на фуфайке, я шагаю к двери.
— Куда это ты собрался, щенок?
Жесткая рука хватает меня за плечо и тащит обратно. Я вырываюсь и делаю шаг к двери, но Щульц набрасывается на меня сзади. Больно вцепившись мне в волосы, она нагибает мою голову вниз и злобно шипит в ухо:
— Ты отсюда никуда не уйдешь, пока я не отпущу тебя! Ты здесь сдохнешь, как лабораторная крыса, если я этого захочу!
Выставив локоть, я скидываю ее руки — все-таки у меня за плечами шестнадцать лет жизни в нашем не слишком благополучном районе — хлопаю стеклянной дверью бокса и направляюсь к выходу.
И тут меня настигает истошный детский крик. В нем столько боли и страдания, что сначала я застываю на месте, а затем изо всех сил несусь обратно.
— Нет! Не надо! — надрывно кричит Яна.
Я оказываюсь возле нее в тот момент, когда профессор уже подносит наполненный шприц к локтю малышки. Быстро выбиваю шприц из его рук и отбрасываю ногой подальше. Следом за ним отпихиваю от девочки и самого профессора. Делаю это излишне резко, и он падает на пол. Но мне не до сантиментов.
И тут на меня набрасываются Щульц с Ирмой.
— Идиот, — шипит Шульц. — Ты убьешь ее.
Я успеваю заехать докторше локтем в живот, она охает и отпускает меня. Драться с женщиной — последнее дело, но разве не последнее дело мучить ребенка? Однако с Ирмой мне не справиться. И где они только нашли такую Ирму? В федерации дзюдо? Больно выкрутив за спину руку, медсестра удушающим захватом за шею пригнула мою голову вниз. Сбоку злобно повизгивает доктор Шульц.
— Маргарита Адольфовна, зачем же вы так, — вдруг раздается ироничный баритон. — Отпустите мальчика.