Я силюсь разглядеть, кто в такой ситуации смог сохранить полное спокойствие, но поднять голову мне не удается. Я вижу лишь до блеска отполированные темные ботинки и идеальные стрелки брюк.
Железная хватка волшебным образом слабеет, я разгибаюсь и упираюсь взглядом в бриллиантовую булавку, сверкающую на шелковом галстуке цвета горького шоколада. Тот самый тип в костюме, который привез меня сюда. Как там его, господин Граветт?
Растрепанная и злая Шульц тяжело дышит после нашего спарринга, вздымая тощую грудь. Профессор испуганно выглядывает из-за монитора. Ирма сохраняет полную невозмутимость, как и всегда. Зато господина Г, похоже, сцена моего бунта позабавила. А иначе чего он улыбается?
— Доктор Шульц, можете заниматься своими делами. А ты, — кивает мне Черный Костюм. — Пойдем-ка в мой кабинет.
Он разворачивается и устремляется к выходу из лаборатории. Он так уверен, что я побегу следом, что даже не оглядывается. И я тащусь за ним. Не оставаться же мне в лаборатории один на один — Иа-Иа с Ирмой не в счет — с пыхающей злобой Шульцихой.
Неторопливой уверенной походкой Черный Костюм направляется в другое крыло замка, и я на некотором расстоянии следую за ним. По внутренней лестнице мы поднимаемся на третий этаж и оказываемся в длинном коридоре. Этот коридор выглядит более обжитым — украшенные тонкой резьбой панели на стенах, наборный паркет, изящные старинные светильники, красочные гобелены. Где-то на середине коридора меня посещает идея. Я притормаживаю, а затем поворачиваю обратно в сторону лестницы. К дьяволу все разговоры, пора отсюда валить и рассказать всем, чем здесь занимаются.
Но прозвучавший мне в спину спокойный голос заставляет меня остановиться.
— Ты упускаешь свой шанс. Ты можешь вернуть ее. С моей помощью. Насчет девочки не волнуйся, с ней все будет в порядке.
Я резко разворачиваюсь.
— Что вы сказали?
— Ты слышал мои слова. Мой кабинет в конце коридора. Или предлагаешь беседовать здесь?
Черный Костюм размеренным шагом двигается в сторону темно-коричневых двустворчатых дверей в торце коридора, и я опять тащусь за ним следом.
— Присаживайся, — говорит господин Г, впуская меня в кабинет.
Но я остаюсь стоять.
— Это правда? То, что вы сказали?
— Конечно. У меня нет особенности лгать, — произносит он, усаживаясь за стол весьма внушительных размеров.
Его кабинет оформлен в темных тонах — начиная от шоколадных панелей на стенах и заканчивая мебелью цвета черного кофе.
— Но… Откуда вы знаете про Лару? Вы ведь говорили о ней?
— Да, о ней. Я много знаю о тебе.
— Но как?..
— Прежде всего, сядь.
Продолжил он только после того, как я уселся в огромное кожаное кресло перед его столом, точно такое же, как то, в котором сидел он сам.
— Минералка? Сок?
— Нет, спасибо.
Пить мне хотелось, но я понимал, что как только приму пищу… а хоть бы и воду — неважно, из его рук, то не смогу противиться ему. Это все равно, как приручить дикое животное, покормив его.
— Тогда твое здоровье.
Граветт наливает себе в стакан какую-то темную жидкость из хрустального графина. По комнате распространяется приятный запах можжевельника и еще чего-то неуловимо знакомого.
— Я хочу уйти отсюда.
— Сожалею, но это невозможно.
— Что если я расскажу властям о том, что вы здесь творите? Занимаетесь незаконными опытами над детьми.
— Думаешь, ваши власти не в курсе, чем мы здесь занимаемся? Я удивлен твоей наивности.
— Вы не имеете права насильно удерживать меня здесь!
— И тут ты не прав. Имею. Твоя мать подписала все бумаги, дала согласие на экспериментальное лечение. Каждый день мы отправляем ей отчет о состоянии твоего здоровья. Она довольна и благодарна.
— Я вам не верю.
— Если хочешь, могу показать документы.
Он дьявольски терпелив со мной.
— Все равно не верю, — бормочу я. — Вы ее обманули.
— Неужели? — черная бровь вопросительно выгибается вверх. — И в чем же? Физически ты абсолютно здоров — сегодня тебя обследовали, твоей нарколепсией занимаются доктор Шульц и профессор Бронштейн, это лучшие специалисты в своей области…
— Кстати, по поводу этой вашей Шульц, — перебиваю я вальяжное разглагольствование господина Г. — Я не хочу, чтобы из меня делали подопытного кролика. А такого хамского поведения даже наша завуч себе не позволяет.
— Хм… Последние десять лет доктор Шульц работала в отдаленной лаборатории в Африке, в основном… э-э-э… с животными. Она отвыкла от общества, тем более от детского. Только между нами, — Черный Костюм доверительно наклоняется ко мне. — С детьми она вообще никогда не умела обращаться. Но это не отнимает ее заслуг как блестящего ученого. Ты в хороших руках.
— А как же слова профессора о том, что эти ваши эксперименты вредны для здоровья? Он мне про собачек рассказывал, которые умерли от таких вот безопасных в кавычках опытов.
— Твоему здоровью ничто не угрожает. За тобой постоянно наблюдают. При малейших отклонениях от нормы назначат лечение, ограничат сеансы вплоть до их прекращения.
— Ну да, ну да. Не угрожает. До тех пор, пока не превращусь в зомби. Спасибо. Насмотрелся по вечерам. Им тоже ничего не угрожало?
— То есть, по-твоему, совершенно здоровых детей без каких-либо психических отклонений мы превращаем в умственно-неполноценных? — Граветт деланно изумляется. — И совершаем это исключительно из удовольствия или псевдонаучного интереса? Так? Это серьезное обвинение. Но ведь ты не знаешь, в каком состоянии эти пациенты прибыли к нам.
— Хотите сказать, что еще хуже? И никто из них никогда не разговаривал? Не жил нормальной жизнью? А как же… — начал я и осекся.
Чуть не проговорился! Ведь если бы я назвал Берта, то Черный Костюм имел право тут же задать резонный вопрос: а откуда, собственно, ты знаешь, что когда-то он был другим? Кто тебе рассказал? Но он, слава богам Варкрафта, ничего не заметил.
Граветт достал из внутреннего кармашка часы и едва заметно сморщился, взглянув на циферблат.
— Наша беседа затянулась чуть дольше, чем я рассчитывал, — произнес он, убирая часы обратно. — Но разговор с тобой важнее. Тем более, что ты так и не задал самый главный для себя вопрос. Итак, давай по порядку. Бертенев Петр Васильевич.
— Кто это?
— Ты разве не его имел в виду? — брови господина Г нарочито изумленно взлетают вверх. — Это тот мальчик, что по вечерам складывает пазл. Он действительно поступил к нам… хм… в несколько лучшем состоянии, чем пребывает сейчас.
— Ну вот, сами признались!.. — вырывается у меня.
Граветт игнорирует мою эскападу.
— Петр поступил к нам четыре месяца назад, — говорит он. — У него крайне непростая, вернее даже таинственная биография. Тебе интересно?
Я небрежно дергаю плечом — не показывать же ему, что мне до чертиков любопытно.
Черный Костюм давит в зародыше едва промелькнувшую улыбку, достает из инкрустированного ящичка сигару и вопросительно смотрит на меня. Я вновь пожимаю плечами. По кабинету ползет дымок, распространяя приятный аромат древесины с легким подтекстом шоколада, а следом за дымом начинается рассказ.
…Его обнаружили на шоссе где-то в российской глубинке. Вокруг были лишь непроходимые леса, до ближайшего города оставались многие сотни километров. Видимо, кто-то высадил мальчика посередине дороги и уехал. А иначе откуда ему там взяться?
На вид найденышу было лет восемь. Он был странно одет, не понимал, где находится, и не говорил по-русски. Да и вообще не говорил ни на одном из известных языков. Мальчик казался вполне здоровым и хорошо развитым, но очень уж он при этом был грязен и худ. Похоже, в последнее время ему пришлось несладко.
Объявленный властями розыск не дал ничего, хотя искали долго и на совесть. Тем более, что приметы у потеряшки оказались весьма примечательными, прости за тавтологию, — длинные волосы, которые он всегда носил скрученными в узел на затылке, да большое родимое пятно на спине, отдаленно напоминающее крест.
Ребенку дали новое имя и поместили в специализированный детский дом. Он учил язык и постепенно привыкал к новому месту. А когда, наконец, смог объясниться, то рассказал поистине удивительную историю. Он называл себя вторым сыном эрла Северных земель и утверждал, что не принадлежит этому миру. Наш мир он считал чужим.
Один из воспитателей детского дома записывал рассказы Петра, эти записи теперь хранятся в архиве замка. О, это поистине увлекательное чтение! Читается на одном дыхании. По словам Петра, в его мире старший сын наследовал трон и владения отца. Второй сын, если у него были способности, поступал учеником к магу, а третий и дальше становились рыцарями и могли отправляться на все четыре стороны с одной целью — приумножить земли и казну, принадлежащие роду. Не правда ли, в некоторой степени напоминает средневековый уклад времен Меровингов?
Природа не обделила Петра способностями, поэтому в семь лет его отправили на учебу в заведение наподобие наших монастырей. Чему его там учили, рассказывать он не пожелал, ссылаясь на запрет. Это тайна, которой не должен касаться ни один профан, строго говорил мальчик. Зато когда его спрашивали, каким образом он оказался в «чужом» мире, то тут у ребенка был припасен готовый ответ: когда он просматривал другие реальности, то неожиданно лишился магического дара и его «вышвырнуло» в наш мир. А вот в причинах такой утраты он путался. Иногда ругался и сыпал проклятиями, говоря о предательстве и коварстве. А иногда, наоборот, горько кривился, вспоминая собственную глупость и свой вздорный характер. И никогда не плакал.
Характер у Петра оказался крайне непростым. Он имел собственный, весьма необычный кодекс чести, не выносил унижений и несправедливости, и хотя не был драчуном, но обиды смывал кровью. В прямом смысле этого слова.
Для психологов и психиатров мальчик стал настоящей находкой. Специалисты диву давались, насколько цельный, многогранный и непротиворечивый мир сумел выстроить ребенок. Научные статьи, равно как и диагнозы, множились и росли, но в судьбе Петра до поры ничего не менялось. Кроме того, у мальчика обнаружились любопытные психоневрологические отклонения… хм… скажем, зачатки или, наоборот, остатки неких экстраординарных способностей.