— Именно поэтому и не хотела.
Леди отвечает сколь непонятно, столь же и категорично. Но, глядя на мою удивленную физиономию, нисходит до пояснения:
— Потому что кто-то из кладовки сливает информацию Граветту. Если он узнает о том, что ты виделся с Никой, он с тебя живого не слезет. Но, боюсь, уже поздно — твой длинный язык сделал свое черное дело.
— Откуда знаешь про слив?
Я так удивлен услышанным, что даже тираду про длинный язык оставил без последствий.
— Ника говорила, плюс собственные наблюдения. Сопоставила кое-что.
— И кто же это, по-твоему?
Леди пожимает плечами.
— Пока не знаю. Но обязательно выясню.
— А я, значит, уже вне подозрений? Помнится, меня в каморке встретили не слишком радушно.
— Сейчас уже вне.
— Что-то изменилось?
— Изменилось. Так по-идиотски себя вести мог только полный дундук, — отрезала Леди.
«Дундук» меня покоробил, но я смолчал. Глупо ссориться с единственным источником информации.
— А зачем ты ее постоянно рисуешь?
— Чтобы связаться с ней.
— Это как?
Эти два коротких слова вылетели так быстро, что я даже не успел осознать их. Я уже ожидал очередного «дундука», но Леди сказала совсем другое:
— Ты действительно хочешь знать? Мой рассказ может испортить тебе радужное настроение.
Я энергично киваю. Во-первых, радужное настроение уже давно слиняло, забрав с собой всю палитру цветов. А во-вторых, может, именно сейчас я продвинусь к пониманию хоть на шаг.
Леди долго молчит, сгорбившись в кресле. Да, душевный стриптиз никому не дается легко.
— Можешь не рассказывать, если не хочешь.
Она все также молча мотает головой, затем ежится, словно ей холодно, набрасывает на плечи свой необъятный свитер, и задает вопрос, который я совсем не ожидаю услышать:
— Ты никогда не задумывался, почему маленькие дети рисуют? Нет, не цветочки-машинки, а, к примеру, своих родителей? Или близких друзей?
— Потому что любят их? Потому что чаще всего видят их? Ну, в том смысле, что рисуют то, что перед глазами…
Леди энергично трясет черной гривой:
— Нет! Все обстоит с точностью до наоборот. Ребенок будет рисовать близких, любимых людей только тогда, когда их ему не хватает. Ни один малыш, который в любой момент может взять маму за руку, не станет ее рисовать. Зачем? Если она и так рядом.
— Н-у-у, — тяну я.
Теперь черная копна волос делает утвердительный кивок:
— Да, это так.
Леди поджимает ноги, вновь зябко передергивает плечами и, наконец, тихо произносит:
— Я убила человека.
— Что?! — вырывается у меня.
Мне показалось, что я ослышался.
— Я убила человека, — уже громче говорит она.
Дергает подбородком и с вызовом смотрит прямо мне в глаза. Чего она ожидала? Что я вскочу с места и заору «вон отсюда, убийца!»? Брошусь из комнаты с воплем ужаса? Я молча жду продолжения. Хотя, если сказать, что я потрясен, то это не сказать ничего.
Леди отводит глаза и начинает рассказывать.
В инфекционную больницу Рита попала в четыре года. Сейчас она уже не помнила, какое заболевание привело ее туда. В памяти остались лишь отдельный бокс два на два метра, узкое окно без занавесок, выходящее на больничный дворик, железная, покрашенная белой краской кровать с жестким, клочковатым матрасом, покосившаяся тумбочка, застеленная липкой клеенкой, да пластиковый стул. Иногда на этом стуле разрешали ненадолго посидеть маме. Пару раз в день заходил врач или медсестра. Все остальное время Рита была одна. Любимую игрушку отобрали сразу: мягкая игрушка — рассадник инфекций. Зато со словами «будет скучно, можешь рисовать» ей выдали блокнот и простой карандаш.
Скучно было почти всегда.
На первой странице Рита сразу нарисовала свою любимую игрушку — медведицу Машу. Она рассказывала ей о болезненном уколе, сделанном утром, долгой капельнице, с которой пришлось лежать, не шевелясь, целых два часа, о невкусной каше на воде. Она так и не смогла проглотить ни одной ложки, за что получила строгий нагоняй. Маша слушала, но в ответ не произносила ни единого слова.
Однажды мама не приходила два дня подряд. Рита сильно скучала, спрашивала о маме врача и медсестру, но те отговаривались срочными делами. И тогда Рита начала рисовать маму.
Рита очень хотела поскорее выйти отсюда и представила, как они с мамой покидают больницу. Поэтому сначала она нарисовала маму так, как рисуют все дети, — держащую ее за руку. А для того чтобы мама пришла поскорее, ей надо было закончить все свои дела. И Рита нарисовала, как мама ловко управляется с делами. Девочка изрисовала весь свой блокнот, и в каждом рисунке разговаривала с мамой, просила ее поскорее прийти. И ей казалось, что мама отвечает ей. Жалуется на проблемы, успокаивает и просит быть сильной и терпеливой. А потом, наконец, мама пришла. Уставшая и замотанная. Поцеловала Риту в лоб, села на стул, оперлась о спинку кровати, да так и заснула, уронив голову на руки. Но Рита и такой — спящей — маме была рада. Главное, что она здесь, рядом.
Блокнот закончился и девочке выдали еще один. И Рита опять начала рисовать маму. Теперь она представляла, что этот блокнот — телефон. Она задавала маме вопросы, рассказывала о себе и чувствовала, что мама отвечает.
Уже дома, когда Риту выписали, мама как-то обмолвилась: пока дочка была в больнице, ей казалось, будто Рита беседует с ней. Еще до разговора с доктором она откуда-то знала, как чувствует себя дочка, что сегодня было на обед, какие процедуры она проходила. Однажды ей удалось даже напугать врача.
Затем на несколько лет Рита забыла о своем блокноте — в рисунках не было надобности, все ее близкие были рядом. Девочка вспомнила о нем, когда ей исполнилось восемь. Ее лучшая подруга уехала с родителями за границу. Навсегда. Рита не могла поверить, что они больше никогда не увидятся, не смогут поболтать о всякой всячине. Звонить ей запретили — это же очень дорого, да и откуда маленькая девочка могла узнать номер телефона в другой стране?
И Рита опять начала рисовать. Она выбрала блокнот потолще, красивый карандаш и принялась заполнять рисунками страницу за страницей. Однажды сквозь штрихи и линии, выполненные пока еще нетвердой детской рукой, проступила девчачья мордашка. Как же была рада Рита! Блокнот соединял их два года, до тех пор, пока у подружки не появился свой аккаунт в сети. Она и научила Риту, как связаться с ней через Интернет.
Казалось бы, с появлением электронной почты и прочих полезностей надобность в блокноте должна была отпасть сама собой. И несколько лет Рита действительно не нуждалась в нем. Но потом ситуация вновь изменилась.
Все началось с обиды. Сейчас, по прошествии нескольких лет, сказанное уже не казалось столь неприятным, да и сама Леди Нест порядком затвердела шкурой, но тогда ей было очень больно и горько еще и оттого, что она не смогла ответить. Не смогла подобрать нужные слова. Глотая ночью слезы, девочка нарисовала злодейку и высказала рисунку все, что наболело на душе. И глядя на следующее утро на осунувшееся, испуганное лицо обидчицы, она поняла, что ее ночные слова достигли цели.
С тех пор все, что Рита не могла сказать людям в лицо, она доверяла блокноту. А затем начались розыгрыши. Это же так забавно — подшутить над одноклассником, заставив его выполнить нелепую просьбу. Потребовать у училки завтра не проводить контрольную, пригрозив утопить в канаве ее любимую собачонку. Заставить популярного певца на концерте посвятить песню Рите из 8а.
— Помнишь, пару лет назад в Москве певец из окна выбросился? — едва слышно спрашивает меня Леди Нест. — Газеты долго об этом писали. Все гадали, в чем причина.
Я киваю. Да, было дело — молодой, талантливый, на самом пике карьеры. Почти год эту нелепую историю мусолили СМИ. Особенно после того, как развязали языки его друзья и коллеги. Оказывается, у артиста поехала крыша: он слышал голоса, которые разговаривали с ним и отдавали ему приказы. Грешили на наркотики, на плохую наследственность — нашлась двоюродная тетя с шизофренией, тяжелый график, личные неурядицы… Разговоров было много, однако причина так и не была установлена.
— Так это ты его, что ли? — вытаращив глаза, выдыхаю я.
Леди неуверенно мотает головой. И опять я вижу этот странный ее кивок, только теперь он начинается как «нет», а потом нехотя, словно через силу, превращается в «да».
— Но зачем?
— Я не хотела ему ничего плохого. Он мне нравился. Очень. Мне хотелось, чтобы он писал для меня песни. Помнишь, его «Маргариту» про ведьму? Все думают, что это про Булгаковскую Маргариту, а это про меня. Хотелось, чтобы он разговаривал со мной, а он проводил время с глупыми моделями… Я не думала, что все так закончится, — шепчет она. По ее щекам стекают две мокрые дорожки. — И уж совсем не думала, что после этого распрощаюсь со своими способностями.
Рита отправляется к себе. Сочувствующим взглядом я провожаю Леди до дверей ее комнаты и замечаю, что я не одинок. Еще один человек наблюдает за нами — чья-то дверь приоткрыта. Я никогда не мог похвастаться фотографической памятью, но что-то мне подсказывает, что это дверь Яны.
Я не ухожу. Я жду. И действительно, вскоре в дверном проеме осторожно показывается детская мордочка, а затем маленькая ручка манит меня к себе.
— Ты почему не спишь? Сейчас, — я сверяюсь со своими часами, — два часа ночи, — выговариваю я малышке, подходя к ее двери.
— Они уже знают, — тихо шепчет она.
— Ты караулила под дверью? Но зачем? Боялась за меня? За Риту? В чем дело?
— Они знают! — чуть громче произносит девочка.
— Кто и что знает?
Но Яна отказывается беседовать через порог, по крайней мере, именно так я истолковываю ее спину, удаляющуюся в комнату. Я прикрываю за собой дверь — вдруг найдется еще кто-нибудь, столь же любопытный — и шлепаю за ней.
Девочка подходит к столу и машинально берет в руки недоделанную фигурку бумажного единорога. Такие же белые единороги стоят повсюду в комнате — на столе, на тумбочке возле кровати, на подоконнике. Один, самый маленький, даже примостился на краешке монитора.