— Что это?
— Единорог. Злые силы боятся его. А еще они боятся амулетов.
Кто-то на моем месте, может быть, сейчас и рассмеялся бы, но я понимаю малышку. Наши комнаты здесь, в замке, похожи одна на другую как холодные и бездушные номера отеля. Здесь нет ощущения дома, где люди чувствуют себя защищенными. Нет привычных запахов. Здесь все стерильно. Вернее, запахи есть — моющих средств и химических препаратов — но здесь не пахнет домом.
Наверняка, здесь многие из малышей украшают свои комнаты поделками, которые призваны насытить помещение теплотой и добром. Им нужны эти бумажные защитники, потому что иных заступников у них нет. И как бы нелепо, на мой взгляд, не выглядели эти амулеты, обереги и прочие смешные фигурки, но дети в них верят. А значит, они помогают.
— У тебя очень красивые единороги, — говорю я и перевожу взгляд на вторую половину стола, где примостилась целая стая драконов из черной проволоки. — И драконы тоже замечательные, только они почему-то выглядят недобрыми.
— Какие драконы? — удивленно спрашивает девочка. — У меня нет никаких драконов.
И поспешно добавляет:
— Тебе надо отсюда бежать. Он уже рассказал господину Г о тебе и Нике, они захотят сделать тебе плохо.
— Кто он?
Но Яна молча качает головой.
— Я не знаю. Я не вижу его. Но он ему все рассказывает. О тебе, о нас. И о Нике рассказывал.
Малышка выглядит грустной и потерянной. Мне хочется утешить ее.
— Все будет хорошо, — говорю я. — Гаррет мне обещал.
— Нет, — качает она головой. — Не будет. Все будет очень и очень плохо. Я пока не вижу, что они сделают с тобой, но…
— Значит, ничего не сделают.
Она опять качает головой.
— Я чувствую. Сначала приходит предчувствие, а уже потом картинка. Сейчас, когда я гляжу на тебя, я знаю, что тебе хотят сделать очень плохо. Завтра. Но ты еще можешь что-то исправить.
— Как?
— Не знаю. Твои хранители должны знать.
Опять это упоминание о каких-то странных хранителях. Нет у меня никаких хранителей. И никогда не было. Ведь если бы они были, я бы знал о них? Не так ли?
— Не волнуйся, со мной все будет хорошо.
Я стараюсь говорить убедительно. И тут мне в голову, как мне тогда казалось, пришел гениальный педагогический ход.
— Дай мне на всякий случай какой-нибудь твой амулет, чтобы защитил меня.
Малышка роется в коробке и вынимает браслет с вплетенной бусинкой.
С благодарностью я принимаю дар. Отодвигаю повыше часы, чтобы надеть подарок, и вижу точно такой же браслет на своей руке. Первое мое желание рассказать о нем Яне, но что-то останавливает меня.
Яна тем временем неуловимо изменилась. Я поймал на себе совсем недетский пристальный взгляд, с которым уже сталкивался в чулане.
— Что ты здесь делаешь? — требовательным тоном спрашивает девочка.
— Но ты же сама меня позвала… — удивленно начинаю я и осекаюсь.
8
— Мне сказали, что ты согласен сотрудничать? Похвально, похвально.
Шульц улыбается тонкими алыми губами и от этой иезуитской улыбки мне становится жутко.
— Только это не избавит тебя от сегодняшних испытаний. Сегодня у нас на тебя бо-о-ольшие планы.
Улыбка становится шире, за ней следует приглашающий жест в сторону «зубоврачебного» кресла. Ирма пристегивает меня ремнями, подключает аппаратуру, выкладывает наполненные шприцы рядом на столик. «На случай, если сердце не выдержит», — «успокаивает» она меня.
Шульц подкатывает стул на колесиках к монитору, за ней попятам следует грустный профессор. Они затягивают непонятный спор, тыча пальцем в ползущие на экране графики. Что-то им не нравится в этом хитросплетении цветных линий.
— Что вы предлагаете? Ждать? — резко обрывает Шульц профессора. — Мы не располагаем таким временем.
Профессор мямлит в ответ. Что именно — я не слышу, потому что чувствую, как бешено колотится сердце, голоса отдаляются, заглушаемые шумом, лоб стягивает обруч… Откуда он? Мне же ничего не надевали на голову…
Сквозь пляшущие перед глазами мушки я вижу, как профессор внимательно присматривается ко мне. И вдруг обруч на голове лопается, и я проваливаюсь в сон.
Я вновь на той же залитой золотистым сиянием площадке. Мне навстречу катится мяч, словно приглашая к игре. Я останавливаю его ногой и оглядываюсь по сторонам. Пустые качели все еще двигаются. Даже пыль на полу не улеглась после чьих-то торопливых шагов, так и вертится золотистыми, оседающими вниз протуберанцами. И, мне кажется, я знаю чьих. Ну уж нет!
— Нет! Слышите! — кричу я и вываливаюсь из сна.
— Не отталкивай нас. Мы нужны тебе, — слышу я отдаляющийся голос.
Золотистое сияние медленно тускнеет, уступая место мертвому, белесому свету лабораторных ламп. Сквозь щелочки глаз я вижу, что пока я спал, в лаборатории прибавилось народу. Прямо напротив меня стоит Граветт собственной персоной.
Сегодня господин Г совсем другой. Не вальяжно-доброжелательный, а грозный, разгневанный. Темные брови сдвинуты к переносице, руки судорожно сжимаются в кулаки, рот кривится в крике. Холодной безжизненной молнией сверкает бриллиантовая булавка. Я вижу, как Граветт что-то выговаривает мне, только выглядит все это как немое кино — в моем мире пока еще не включили звук.
К взбешенному Граветту осторожно подходит профессор и что-то шепчет на ухо, показывая на меня. Наверное, объясняет про мое нынешнее состояние. Граветт испепеляет профессора взглядом, как будто бы тот повинен в моей глухоте, морщится, но замолкает. Что толку кидать громы и молнии, если их никто не слышит.
Проходят минуты, и звуки постепенно возвращаются в мой мир. А вместе со звуком я получаю возможность повернуть голову, дабы разглядеть всю диспозицию.
Ирма отошла к двери. Сейчас она похожа на поджарую, мускулистую сторожевую собаку, готовую по первому зову хозяина вцепиться в меня зубами. Шульц уселась в кресло сбоку от необъятного стола, заваленного бумагами. На ее длинном лице написано разочарование — не вышло поиграть с новой игрушкой, то есть со мной. Из-за перекисных кудряшек докторши выглядывает испуганная лысина профессора. Граветт же возвышается прямо передо мной. Он уже сумел взять себя в руки и почти похож на себя прежнего.
— А ты, оказывается, гораздо ценнее для нас, чем я думал, — он рассматривает меня так, словно видит впервые. — Почему ты не сказал мне, что был знаком с Верой?
— Не знаю я никакую Веру.
Он щелкает пультом, и на огромном черном экране появляется лицо девчонки, которую я видел в церкви. Весьма симпатичное лицо.
— У меня другие сведения.
— Я действительно не знаком с ней. Видел мельком.
Граветт вопросительно выгибает бровь, и я торопливо рассказываю о своем единственном визите в церковь. Единственном — потому что крещение в младенческом возрасте я не помню.
— О чем вы говорили? Она тебя просила о чем-нибудь? Что-то передавала?
— Нет, ничего подобного. Я просто случайно с ней столкнулся.
— Значит, случайно?
Граветт держит паузу. Наверное, для того, чтобы я проникся нелепостью своих ответов.
— Значит, случайно зашел в церковь, — медленно, почти по слогам цедит он и вдруг багровеет, срываясь на крик: — Не надо считать всех вокруг идиотами! Храм — не то место, куда можно зайти случайно!
— Да не знаю я ее! — кричу я в ответ. — Вы же умеете читать мысли, ну так напрягите свою интуицию!
— Вот моя интуиция мне и подсказывает, что эта девица передала тебе нечто важное. И я хочу получить это назад.
— Ничего она мне не передавала, я случайно с ней столкнулся.
— Опять случайно? Случайно столкнулся и вот так сразу запомнил? Что-то много случайностей для одного дня.
— Ну почему вы мне не верите? Я правду говорю, — начинаю оправдываться я и упираюсь в скептический взгляд.
Я замолкаю и только горько качаю головой. Бесполезно. Он меня не слышит.
— Значит, будешь молчать? Ну что ж, ты сам виноват.
Черный костюм опять щелкает пультом, и Нику на экране сменяет Лара. Она за столиком в кафе вместе с Рубинчик и Иркой Гонтарь. Хихикают, как дурочки, давясь бургером. Синий кардиган — в таком Лара обычно ходит в школу — расстегнут, под ним белеет школьная блузка. На спинке пластикового стула небрежно болтается ее школьный рюкзак. Я приглядываюсь к интерьеру — очень похоже на кафе возле Лариного дома. Когда же это снимали?
— Вчера я показал тебе пряник, но сегодня придется применить кнут. Ты сам вынуждаешь меня к этому, — говорит Граветт, мазнув по экрану безразличным взглядом.
Я вижу, как мимо столика Лары проходит человек в темном костюме — этот или похожие типы гнались за Никой в городе — неловко задевает ее рюкзак и тот падает на пол. Человек расшаркивается в извинениях, и когда Лара нагибается за сумкой, а Гонтарь с Рубинчик глазеют на нее, незаметно что-то подкидывает в Ларин стакан. Или мне это только показалось? Я вижу, как Ларина рука тянется к стакану…
Не трогай, не надо! — мысленно кричу я, дергаясь в своих путах. Но все напрасно. Она меня не слышит. Мне дают досмотреть, как хихикая и болтая с девчонками, Лара подносит стакан с отравой к губам.
Голос господина Г возвращает меня в лабораторию.
— Это сильный яд с отсроченным действием. Если в течение четырех дней ей не дать противоядие, но на пятый день она умрет, — спокойно, как о самой обыденной вещи, говорит Граветт. — Будешь покладистым, будешь делать все, что нам нужно, с твоей девицей ничего плохого не случится.
— Как вы можете? — кричу я, пытаясь выбраться из кресла. Но ремни держат крепко. — Она тут ни при чем!
— При чем. Этот кнут будет держать тебя в повиновении. Еще остается твой обожаемый кот, но этого паршивца мы не смогли найти. Но обязательно найдем.
Я потрясенно молчу. Я все еще не могу поверить в реальность происходящего. Мне кажется, что я внутри какой-то недоброй сказки или фильма ужасов.
— Ну что ж, молчи. Время у нас есть, — говорит Граветт, делая ударение на «нас», и тут же поправляется. — Пока есть. Зато у твоей подружки с каждым часом его все меньше.