Однако, Граветту хронически не везло: ему попадались либо «пустышки», которых быстро отправляли обратно домой, либо дети с остаточными способностями. Возможно, само Провидение берегло отмеченных даром детей от сомнительных исследований господина Г, его пленниками становились лишь лишившиеся покровительства свыше.
Как правило, дар пропадал после какого-то дурного поступка, оставляя лишь слабое напоминание о себе. Чтобы не забывали об утрате. У самой Риты способности исчезли после гибели артиста. У Берга дар пропал после того, как кто-то из соучеников поймал его на слабо, и он пошел против учителя. Для ученика мага подобная дерзость неслыханна. Рыжий Лис, называющий себя пророком, — теперь жалкая пародия на себя прежнего. Если раньше он мог проникнуть в суть вещей и явлений, увидеть тот изначальный импульс, который запускал череду событий, мог предсказать исход любого дела в зависимости от решений и поступков людей, то теперь видел лишь неправильности в печатной строке. А все из-за того случая, когда по его вине произошло убийство. Лис указал пальчиком, а мужик взял охотничье ружье и пошел мстить обидчикам. Не каждый человек останется спокоен, узнав имя того, кто виноват во всех твоих бедах. И Лису стоило думать, прежде чем делиться информацией.
Ярик. Одновременно с ним посвящение в ту летнюю ночь проходил еще один мальчик. Его впустили в дом через другое окно. Его шаги и слышал Ярик. И плач, крики, просьбы о помощи, когда под ним провалились прогнившие доски пола. Но Ярик струсил, хотя мог помочь. Утром, когда выяснилось, что в лагере не хватает одного ребенка, начались поиски. Нашли мальчика днем. К этому времени он был уже мертв.
Исключением была Ника. Редким, если не единственным.
Шульц безуспешно пыталась восстановить способности детей. Единственное, чего она смогла достичь, перепробовав кучу вариантов, — создание стимулятора, который восстанавливал дар лишь на время и не в полном объеме. Стимулятор был неудобен тем, что для каждого человека его приходить изготавливать индивидуально, и он имел массу побочных действий. Головные боли Леди тому пример. Пока разобрались, что к чему, наплодили инвалидов. Созданием такого стимулятора для меня должна была сегодня заняться Шульц. И если бы она успела его сделать, то Ярик мог бы пробраться в лабораторию и украсть его для меня. А я бы смог связаться со своими хранителями, которые могли бы помочь мне. И тогда бы…
Сплошное сослагательное наклонение.
9
Рита уходит, обещав вернуться вечером, и я разворачиваю бутерброд. Есть мне совсем не хочется, но я через силу запихиваю в себя булку с ветчиной. Надо, — говорю я себе. Кто знает, когда в следующий раз представится возможность заморить червячка.
Люди делятся на два типа. Одни в стрессовой ситуации начинают жрать все подряд в большом количестве, словно хотят вместе с едой проглотить и свои проблемы. Другие вроде меня, наоборот, напрочь теряют аппетит. Такое уже дважды было со мной. Когда мама лежала в больнице, и когда умер дед. Я не ел по нескольку дней, не чувствуя голода, пока силы не покидали меня. И тогда кто-то из взрослых насильно запихивал в меня еду. Сейчас я занимался этим сам — рвал зубами, механически жевал, не чувствуя вкуса, и насильно проталкивал комок внутрь. Не знаю, как будут дальше развиваться события, но знаю точно: силы мне сегодня понадобятся.
Насытившись, я отряхиваю крошки с колен и принимаюсь мерить свое новое пристанище шагами.
Я не могу сидеть на месте, адреналин требует выхода. Сидеть и ждать, когда другие — Леди Нест, Ярик, малышка — что-нибудь придумают? Но что они могут придумать? Леди думает, что я, как и многие здесь, утратил свой дар, но она ошибается. И в том, что какие-то там способности у меня были. И в том, что они потеряны помимо моей воли. И даже в том, что я хочу эти способности вернуть.
У меня так и не хватило духу сказать Рите, что я сам изгнал из своей головы голоса, которые они почему-то называют хранителями. Почему не сказал? Потому что стыдно. Это ведь даже хуже, чем признаться в своих самых постыдных поступках. Не знаю, может я и не прав, но мне казалось, если я расскажу о том, что вытворяли мои хранители, то все будут считать меня совсем уж никчемным человеком. Мои промахи — это всего лишь мои промахи, обычного шестнадцатилетнего парня. А тут надо умножать на три. Пусть уж лучше считают, что никаких хранителей у меня нет. Да и какие хранители из вздорного пса и малолетки, пусть и с крыльями?
Поначалу я думал, что голоса — это всего лишь происки разыгравшегося воображения. По крайней мере, именно так мне объяснили в больнице. «Это твое подсознание выстраивает защиту», — говорил врач. Немного поразмыслив над его словами, я и сам пришел к подобному выводу. Тем более, что выходки пса подозрительно напоминали советы из статьи «Плейбоя» «Что делать, если вас бросила подруга?»: не чураться развлечений, завести новые знакомства, вспомнить о старых симпатиях, отправиться в круиз. В качестве круиза, похоже, мне предложили фестиваль в Сочи. Ангел, наоборот, следовал рекомендациям журнала «Психология души»: посетить церковь, поговорить с психотерапевтом, переключиться на какую-нибудь серьезную, но монотонную деятельность, например, сделать своими руками ремонт в квартире, не чураться общества умных людей и больше читать. Общество умных людей? Это конференция в Санкт-Петербурге что ли? Ну-ну… Если же предпринятые усилия не привели к желаемому результату, то оба журнала советовали завоевать даму сердца вновь, совершив Поступок и продемонстрировав при этом лучшие мужские качества — благородство, мужество, твердость и чувство юмора. Да уж, с юмором у меня получилось — весь класс ржал.
А теперь, получается, эти два постоянно ссорящихся друг с другом проходимца — не плод моей фантазии, а реально существующие персонажи, призванные оберегать меня от неприятностей и помогать мне? Да вы меня разыгрываете!
Чтобы занять себя до прихода Леди, я решаю обследовать свое новое пристанище. Не то чтобы я не поверил ей, когда она сказала, что другого выхода отсюда нет и за другой дверью всего лишь лестница наверх в башню. Поверил. Но мой организм требовал движения. Тем более, что сумрачный провал полураскрытых дверей так и манил.
Осторожно ступая, чтобы под кроссовками не скрипели обломки кирпича, я вошел в двери. Сверху из узких, больше похожих на бойницы окон, падает дневной свет, но внизу меня встречает сумрак. Вдоль стены вверх вьется железная лестница, на первую ступеньку которой я осторожно ставлю ногу. Под моими шагами лестница трясется, издает жалобный скулеж, но держит прочно. И я, крепко ухватившись за перила, карабкаюсь вверх.
Наверху меня встречает круглая площадка с небольшими окнами без стекол по периметру, в которые мог бы пролезть человек, если бы они не были зарешечены. Одно окно, больше похожее на дверь, вообще наглухо забито ставнями. Решетка, правда, редкая, старая, проржавевшая, кое-где сломанная. Я дергаю прутья, и они дрожат, мне на кроссовки сыпется кирпичная пыль. Я тяну сильнее, и один железный прут оказывается в моих руках.
Я просовываю голову в образовавшийся проем. Внизу виднеются пышные, кое-где подернутые желтизной кроны деревьев. Справа вьется уходящая вдаль дорога. Прямо под окном толстый карниз, опоясывающий башню. Если вылезти на него и пройти вперед…
Ну и что?
Даже если я допрыгну до крыши и не разобьюсь, дальше-то что делать? Изображать на этой крыше горгулью? Это только в фильмах герой бодро носится по карнизам, перепрыгивая с крыши на крышу, но там никогда не показывают, как он спускается на землю. Потому что не придумали. Вот и я не придумал — не увидел ни единого шанса оказаться внизу.
Я усаживаюсь на каменный пол. Лицо ласкает теплое сентябрьское солнце, его лучи играют на стенах, прорисовывая малейшие трещинки и шероховатости. И тут я замечаю, как на стенах башни проступают остатки старинной росписи. Я отклоняю голову, чтобы солнечный свет не бил мне в глаза. Точно, вся башня изнутри расписана рисунками. Даже текст какой-то виднеется…
Как водится, я задремал. Разбудили меня шаги. И это была не легкая поступь Леди, ко мне направлялся кто-то гораздо тяжелее, старше и… осторожнее. Он явно старался наступать так, чтобы не создавать шума, но тогда надо было следить за чистотой. Осколки штукатурки на полу с головой выдали незваного гостя.
Уйдет? Или поднимется наверх?
Шаги затихли. Я уже готовился облегченно выдохнуть, но вскоре незнакомец вернулся. И что хуже всего — он поднимался по лестнице.
Тело сковало оцепенение. Надо же, как не вовремя!
Я попытался подняться на ноги, но не смог. Тяжело опираясь на локти, я пополз к окну, кулем перевалился через оконный проем и, едва не свалившись вниз, рухнул на карниз. Дал себе мгновение перевести дух и, вжимаясь в стену, пополз подальше от оконного проема. Свернувшись калачиком, словно маленький испуганный зверек, я ждал, слушая бешеный стук своего сердца. Если пришедший по мою душу обследует карниз, то бежать мне будет некуда.
Минуты сменяли друг друга, мое оцепенение прошло. Осторожно развернувшись, я двинулся обратно.
В башне было пусто.
Я влез в окно и рухнул на каменные плиты. Как обычно после приступа на меня накатила слабость под руку со своей верной подругой апатией. Выходит, люди Граветта уже знают, что я сбежал, и ищут меня? — лениво шевельнулась мысль. И даже если сейчас мне удалось провести их, то долго скрываться от своры ищеек, идущих по следу, мне вряд ли удастся.
Поднявшийся ветер нагнал на небо маленькие резвые облачка, играющие с солнцем в пятнашки. Из-за пляшущих на стенах теней мне казалось, что рисунки ожили. Они двигались, действовали, разыгрывая передо мной неведомый спектакль, центральной декорацией которого служило то самое непонятное окно-дверь. Я же думал о том, сам ли я догадался вылезти на карниз или это была подсказка черно-белых приятелей. «Окно» — это слово четко и ясно прозвучало в моей голове.
Вспомнилась еще одна несуразность, которую я заметил, но не придал ей значение, — наружная сторона башни насчитывала на одно окно меньше. То самое, которое изнутри наглухо закрыто ставнями.