ую деятельность» по поиску преступников. Зная нетерпеливый характер Осевкина, уверенный, что тот уже ведет параллельное расследование с помощью своих людей, к которым может подключить и местную полицию, Щупляков пришел к выводу, что должен склонить на свою сторону Сорокина. Даже если тот не причастен к робкой попытке повлиять на Осевкина. А там будет видно.
Но начал Щупляков с Будникова.
Тот вошел, предварительно постучав в дверь. По внешнему виду он чем-то походил на Сорокина: такой же мешковатый и медлительный, такой же круглолицый, с такими же большими рабочими руками, с той лишь разницей, что шрама на шее не имел и обладал весьма обширной лысиной, которую тщательно прикрывал волосами, начесанными от левого виска, а своим солидным видом тянул на все пятьдесят.
Поздоровавшись, Будников уселся на стул напротив Щуплякова, комкая в руках фирменный головной убор, похожий на тюремную круглую шапочку, если бы не короткий матерчатый козырек и эмблема в виде замысловатого зигзага, пересекающего букву «О».
Вызов для Будникова явился, похоже, полной неожиданностью, и было заметно, что мужик нервничает и даже трусит. Правда, это еще ни о чем не говорит, потому что надписи взбудоражили весь город, а виновным могут признать кого угодно, даже не имеющего никакого отношения к делу. И подобное в городе случалось ни раз и ни два, так что нервничать и бояться у Будникова были все основания.
— Вы давно работаете на комбинате, Иван Кириллович? — начал допрос Щупляков, стараясь ровным голосом успокоить наладчика.
— Дак с тех самых пор, как он… это самое… существует, — с готовностью ответил Будников. И уточнил: — Одиннадцатый год уж. А до этого на ДОКе работал. То есть это он потом стал древесно-стружечным, а раньше-то у нас тут не только панели делали из стружек и опилок, но и мебель всякую, лес пилили, дрова для населения. А теперь все из-за границы везут. Туда, значит, бревна, а оттуда, значит, это самое…
— И что? — перебил его Щупляков.
— Дак ничего. Работал и работал. А чего ж еще? В Москву ездить? Дак там тоже… это самое… не шибко-то заработаешь. И дорога: электричка, метро, автобус… Кое-кто у нас ездил, дак поездили-поездили и бросили. Потому как себе же в убыток. А другие — ничего, устроились, ездют. А куда денешься?
— Ну и как, нравится вам здесь работать?
— Дак это… работа — она и есть работа. Как же без работы-то? Жена, дети, мать-старуха — без работы нашему брату никак нельзя, — словоохотливо отвечал Будников, совсем, видать, успокоившись. Он уж и кепи свое не мял в руках, и на Щуплякова поглядывал снисходительно: мол, если тебе, начальник, делать нечего, спрашивай, а я всегда готов ответить на любой вопрос. Но меня на мякине не проведешь.
— Так вы говорите, что в тот день дежурили во втором корпусе и ничего не видели? — пошел с козырной карты Щупляков.
Будников дернулся, открыл и закрыл рот, в растерянности снова принялся мять свое кепи. На лбу его и щеках выступили капельки пота.
— Вот вы, Иван Кириллович, вы лично, видели или не видели? А если видели, то что?
— Дак это… Дак ничего не видели… То есть лично я не видел. А что я должен был видеть? Наше дело такое, что голову задирать некогда. Да и что там наверху можно увидеть? Лампы — они лампы и есть.
— А надписи?
— Дак это… надписи… А что — надписи? Ну, написал кто-то… Мало ли, — постепенно приходил в себя Будников, отирая пот рукавом. — На то есть охрана. Это ее дело смотреть, кто и чего. А нам за это не платят.
— Но вчера этих надписей не было, — твердо отчеканил Щупляков, хотя и знал, что надписи появились не вчера, а раньше, но вряд ли об этом знал Будников, если действительно ничего не видел и не слышал. — Следовательно, они появились в дежурство вашей бригады. Ведь для остальных доступа во Второй корпус нет. Как же так: вы там были и не видели?
— А уборщицы? А электрики? — отбивался Будников, не поднимая глаз. — Лампа погасла по какой-то причине — меняй! Не мы же. У них, у электриков, и лестницы, и все такое-прочее. А наше дело — смотри под ноги. На потолки нам глазеть некогда, — повторил он заученно.
— Вы хотите сказать, что надпись во Втором корпусе сделали электрики?
— То есть как? — и опять на лице Будникова выступил пот. — Я ничего не хочу сказать. Я просто так, для примера, — промямлил он.
«Слабоват, — подумал о Будникове Щупляков. — Если прижать посильнее, непременно расколется». Но в его планы не входило раскалывать кого бы то ни было. Он хотел лишь знать, кто к этому причастен и может сломаться, если попадет в руки Осевкина. Но Будников, постепенно освоившись, уперся и твердил одно и то же: ничего не видел, ничего не слышал. И Щупляков не стал настаивать, отпустил его, предупредив, чтобы тот об их разговоре никому не говорил.
— Дак это самое… конечное дело… что я не понимаю, что ли? Все я понимаю, — уверял Щуплякова Будников, пятясь к двери.
Неожиданно ожила рация. Улыбышев предлагал встречу. Щупляков, ничего не объясняя, назначил встречу в гараже у Гнилого оврага через час. Улыбышев легко согласился.
Другие члены бригады Сорокина вели себя почти так же, как и Будников, но уже с большей уверенностью отвечали на те же самые вопросы, явно подготовленные к встрече с начальником охраны комбината. И когда вошел Сорокин, Щупляков понял, что перед ним как раз и есть главный организатор дела: такая уверенность сквозила в его фигуре, в серых, слегка прищуренных глазах, в развороте широких плеч.
Он сел на стул, не дожидаясь приглашения, и первым пошел в атаку:
— Вы, господин Щупляков, насколько мне известно, являетесь начальником охраны комбината. В ваши функции не входит допрашивать работников комбината. На это имеются соответствующие органы. Лично я не собираюсь отвечать на ваши провокационные вопросы. Если вы считаете, что кто-то из нас совершил преступление, обратитесь в милицию, прокуратуру, в суд, наконец. Пусть нас вызывают куда следует соответствующей повесткой и допрашивают в присутствии адвоката.
Щупляков кивал головой, как бы соглашаясь со всем, что говорил Сорокин. И когда тот закончил, протянул ему листок, на котором было написано:
«В вашей бригаде далеко не все смогут выдержать настоящий допрос, который наверняка устроит О. И я ничем не смогу помочь. О. с минуты на минуту будет здесь. Надо быть готовыми ко всему. Прошу вас отвечать на мои вопросы. Они записываются на диктофон. В руках у людей О. побывал Павел Лукашин. Они застали его за подновлением надписей. Он был здесь, назвался Денисом Григорьевым. Я его отпустил. Его необходимо срочно отослать куда-нибудь подальше».
Сорокин принял бумажку с такой осторожностью, точно это была змея. Он читал, время от времени посматривая на Щуплякова, а тот, чтобы избежать паузы в допросе, которая может вызвать подозрение у Осевкина, стал звонить на проходную, возле которой стояла груженая фура, искоса поглядывая на Сорокина. Звонить было совсем не обязательно: контроль за фурами, за их погрузкой лежит не на охране, а на кладовщиках; охрана лишь проверяет сопроводительные документы.
А Сорокин между тем прочитал записку, глянул, упрямо закусив губу, внимательно и с явным недоверием на Щуплякова, который продолжал говорить в трубку. Не прекращая разговора, он забрал у Сорокина записку, щелкнул зажигалкой и вертел клочок бумаги над пепельницей, пока не догорел последний белый краешек. После чего растер пепел и ссыпал в горшок с геранью. Затем, положив трубку и показав на часы, продолжил беседу:
— Все, что вы здесь говорили, не имеет ни малейшего значения, дорогой мой Артем Александрович. Мы с вами не в милиции, мы с вами на производстве. И в наших с вами общих интересах следить за тем, чтобы в работе комбината не было ни малейшего сбоя. Я согласен — отвечать на мои вопросы не входит в ваши обязанности. Зато входит в мои задать вам эти вопросы. И хотите вы того или нет, отвечать на них вам придется. Тем более что это внутреннее дело комбината, и милиция к этому не имеет никакого отношения.
Далее их разговор пролег по уже отлаженной колее. При этом Сорокин все время сбивался на прежний тон, затверженный, видимо, им загодя, а более оттого, что никак не мог взять в толк, какая роль отведена ему в этом спектакле. Но все раньше или позже кончается, закончился и этот мучительный для обоих разговор. Сорокин с облегчением вздохнул, покидая кабинет Щуплякова. А тот долго стоял у окна, наблюдая, как бригадир наладчиков пересекает двор по направлению Второго корпуса. Он шагал вразвалочку, у двери корпуса задержался на мгновение, глянул на окна третьего этажа, и только после этого открыл дверь и скрылся из глаз. Щупляков понял, что Сорокин так до конца ему и не поверил, а поверит лишь тогда, когда переговорит с Улыбышевым, и то лишь в том случае, если тот внушит ему доверие к своему бывшему сослуживцу. Но время не терпит. Не исключено, что мальчишка находится под наблюдением людей Осевкина и приведет их к себе домой. Однако и держать его здесь в ожидании Осевкина было не менее опасно. И не только для Пашки Лукашина, но и для самого Щуплякова.
Стрелки часов, между тем, подбирались к десяти. Осевкина все не было. Он даже ни разу не позвонил после того раннего звонка, и это было непонятно и подозрительно.
Из Второго корпуса вышел кто-то, переодетый в обычную одежду: белые штаны, белая футболка. Похоже, кто-то из бригады Сорокина. Человек быстрым шагом пересек двор и скрылся за дверью проходной.
Щупляков позвонил секретарше директора комбината и сказал, что ему нужно срочно отлучиться, и если в нем, Щуплякове, возникнет необходимость, то его домашний и мобильный телефоны есть в телефонной книге. С этими словами Олег Михайлович натянул на себя серую ветровку, которой пользовался очень редко, нахлобучил на голову такую же серую летнюю шляпу и поспешно покинул кабинет, а затем и проходную комбината, в которую упирался сквер с новой церковью, а в него улица Владимирская.
Еще несколько секунд — и он бы опоздал: вдалеке, в ряби света и теней, несколько раз мелькнула белая фигура человека и пропала, свернув в переулок. Щупляков ускорил шаги.