— В чистом виде, Еся, у нас фашизма быть не может, — поправил Угорский своего бывшего приятеля, забыв, что противоречить ему себе же во вред. — Но все начинается с подобия, чтобы со временем…
— Да-да-да! Так что ты от меня хочешь?
— Как что? — удивился Угорский. Но тут же сбавил тон: — Я хочу… Понимаешь, Еся, Угорск с его проблемами — это та капля, в которой отражаются проблемы всей страны. Здесь, в Москве, все перемешалось, все перепуталось. А там — все как на ладони. Это тот оселок, на котором… — И, заметив скуку в глазах Иванова, заторопился: — Если раскрутить Угорск, то на его примере можно показать, что нынешняя власть ни на что не способна. А не способна она потому, что невежественна во всех вопросах, что она привыкла слушать самое себя и реагирует лишь на поддакивание своим бредовым идеям. Это, понимаешь ли, — торопился высказаться Угорский, — как если бы спасать человека, увязшего в болоте, вытаскивая его по частям.
— Сильно сказано! Сильно! — покивал головой Иванов. — Есть еще порох в пороховницах. Есть. Но, скажу тебе, следуя твоему методу выражаться аллегориями: когда человека днем кусают блохи, а ночью клопы, он должен, не сжигая собственного дома, засыпать его под самую крышу дустом или еще какой-нибудь отравой, потом почистить и продолжать в нем жить. А если он только и занят тем, что давит паразитов на собственном теле, то ему от них никогда не избавиться. А именно последним и занимается наша правящая верхушка. И ты ее в этом поддерживаешь.
— Так что ты предлагаешь? — возмутился Угорский, в очередной раз позабыв о том, что надо вести себя покладисто и со всем соглашаться. — Если тебе действительно за державу обидно…
— Постой, постой, не ерепенься. Но ведь ты, насколько я понимаю, хочешь остаться в стороне? — налег Иванов на стол жирной грудью.
— А что прикажешь делать? Закончить свои дни на муравьиной куче? — воскликнул Угорский.
— На муравьиной? Мда, ситуация. Впрочем, я, пожалуй, пошлю к вам одного человечка. Молод, только начинает на этой стезе, хочет прославиться, подает надежды, — обычное дело. У него, правда, мало опыта, но… но это, может быть, и к лучшему. Ты, Фима, вот что: набросай тезисы, кое-какие факты, расскажи, где у вас что, нарисуй схемку, чтобы мой балбес не путался там меж трех сосен. А уж с остальным я тут как-нибудь сам.
— Я уже набросал, — проворчал Угорский. — Только, ради всего святого, не упоминай моего имени. И чтобы ни одна собака не знала, что я у тебя был. И чтобы он и близко не подходил к нашей редакции. И… и вообще мне лучше не знать, кто он, этот твой спецкор. А то, когда тебя подсоединят к электродам, ты и мать родную не пожалеешь.
— Неужели до такой степени?
— А ты как думал?
— М-мда, докатились.
Угорский покинул кабинет Иванова со смешанным чувством удовлетворения и досады. Да, он вынудил Иванова пообещать, но это еще не значит, что тот свое обещание выполнит. Тем более — заплатит за информацию. Но тут уж ничего не поделаешь: рыночные отношения в России находятся в зачаточном состоянии, так что производителю товара, особенно интеллектуального, чаще всего приходится за свой товар доплачивать покупателю, чтобы тот хотя бы обратил на него внимание. Чертова страна, в которой лучше всех живется жуликам и проходимцам! Ему, видишь ли, за державу обидно. Фразер и пустозвон! Именно такие сейчас и нужны новым хозяевам России. А главное — некуда из нее сбежать: ни Угорские, ни Ивановы кроме нее нигде не требуются. Даже в Израиле: там и своих хватает. И что остается? Ничего другого, как только ждать, что все образуется само собой, то есть дойдет до такой точки, когда волей-неволей придется переходить на другие рельсы.
Колеса электрички пересчитывали стыки чугунных рельсов. Мимо тянулись до отвращения знакомые виды: то полуразвалившиеся деревни с развалившимися скотными дворами, то причудливой архитектуры коттеджи «новых русских»; то зарастающие кустарником поля или затянутые зеленой ряской пруды; то поля с подстриженной зеленой травой, приспособленные под гольф, то ухоженные пляжи, огороженные заборами с колючей проволокой, пристани с яхтами и катерами. И нигде ни души. Мертвая страна, проспавшая свое будущее!
Угорский отвернулся от окна, съежился, натянул на лоб бейсболку и закрыл глаза: дорога домой казалась ему слишком длинной в отличие от дороги в Москву. И опасной.
Сквозь полудрему он услыхал объявление, что следующая остановка Угорск, но даже не шелохнулся: из Угорска он выехал на электричке, идущей в сторону от Москвы, вышел через две остановки и теперь собирался повторить тот же маршрут в обратном порядке на тот случай, если кто-то спросит, зачем его понесло в столицу. Конечно, никто не запрещает ему ездить, куда вздумается, лишь бы газета выходила еженедельно по понедельникам, но у Осевкина везде свои люди, а тот подозревает всех и каждого во враждебном отношении к своей особе. И уж чего-чего, а спрашивать умеет. Так что лучше поостеречься и как бы подложить под себя соломки. Поэтому Угорский и сел в самый первый вагон, что в него не садятся те, кто выходит в Угорске, а не садятся потому, что выход с платформы находится у последнего, если смотреть со стороны Москвы, вагона, а если наоборот, то у первого. А чтобы не светиться на перроне второй от Угорска остановки, едва в окне электрички исчезли верхние этажи «Ручейка», пошел по вагонам в самый конец, на остановке вышел из последнего и почти тут же пересел на встречную электричку, вздохнув с облегчением: на всем протяжении пути он не заметил ни одного знакомого лица и вообще никого, кто вызвал бы у него подозрение.
Глава 23
Шли дни, но ничего не менялось в заштатном городе Угорске, как будто ничего и не случилось. Надписи на гаражах тщательно закрасили, их уже никто не подновлял; закрасили голубой краской и почти двухметровые буквы во Втором корпусе, и даже не только буквы, но и всю стену, и теперь она аж светилась в негаснущем свете нескольких неоновых ламп, обозреваемая, к тому же, из-под потолка недремлющими глазами видеокамер. В церкви восхваляли деяния отцов города и частных собственников, преумножающих богатства не только свои, но и общие, в городской газетенке «Угорские ведомости» о том же самом говорили несколько другими словами, но сути это не меняло.
Была пятница.
В пятницу, в первой половине дня, мэр города Угорска Андрей Сергеевич Чебаков, обходил со своими чиновниками некоторые городские улицы, проверяя их на предмет уборки, порядка на детских площадках и вывоза мусора из мусорных баков. Походя давались кое-кому из чиновников кое-какие указания по улучшению, усилению и укреплению того, что требовало улучшения, усиления и укрепления. Например, разболтанных детских качелей, сбитых ступенек у парадных подъездов, покривившихся декоративных оградок. Ничего не поделаешь: осенью грядут выборы, надо показать, что власть существует и заботится о своих избирателях.
По пятницам же, но уже во второй половине дня, Андрей Сергеевич собирал в своем просторном кабинете лиц, ответственных за всякие-разные направления деятельности городского и районного масштаба, назначенных им самим после очередных выборов, чтобы выслушать их отчеты, кого похвалить, кого пропесочить, а затем поставить очередные задачи, вытекающие из очередных высказываний президента, премьера и губернатора. Андрей Сергеевич знал всех своих подчиненных как облупленных, знал, кто чего стоит, кто чем дышит и в чем особенно грешен. Он рос вместе с ними, гонял мяч на пустырях, понемногу хулиганил вместе со всеми, не считая это хулиганством, затем, окончив школу далеко не в первой десятке, поехал в Москву и поступил на юрфак, — не столько продемонстрировав на вступительных экзаменах глубокие знания, сколько воспользовавшись папиными и дедушкиными связями и деньгами. И на юрфаке он учился ни шатко ни валко, однако диплом получил, и встал вопрос: куда идти дальше? Можно было в адвокаты, но для адвоката ему не хватало пронырливости и способности к софистическому мышлению. В прокуроры? Эта область юридической деятельности казалась ему более простой: этих налево, а этих направо — в зависимости от расклада сил в высших эшелонах власти. Но прокурорские должности на дороге не валялись, и пришлось ему идти в юрконсультанты одного из московских промышленных предприятий. Не успел он освоиться, как все начало рушиться. Не слишком разбираясь в том, что происходит, Андрей Сергеевич с головой окунулся в этот разрушительный процесс, надеясь выплыть на поверхность не с пустыми руками. Но таких горлопанов, у которых не было никаких принципов, оказалось слишком много, всем к большому общественному пирогу прорваться не удавалось, а лишь тем, кто загодя вошел в некую шайку, нацеленную единственно на грабеж и оказавшуюся на самом верху, где делили и расхватывали самые лакомые куски этого пирога, прикрывая грабеж громкими словами о благе народа и государства. Не досталось молодому юристу ничего и от заводского пирога. Во-первых, проработал он на нем меньше года; во-вторых, вместо того чтобы тихой сапой вместе с дирекцией ставить этот грабеж на законные основания, бегал по митингам и орал «Долой!», смутно представляя себе, что образуется, если эти крики будут услышаны и возымеют действие.
Народ между тем нищал, дичал и вырождался, и никому до него, как оказалось, не было дела. Главные грабители, набив свои карманы и сейфы заграничных банков валютой, подались на Запад, оттуда командовали наемными директорами компаний, сколько и как именно выкачивать из их вожделенной личной собственности денег, обходя всякие законы, чтобы как можно меньше доставалось государству и быдлу, называемому российским народом. Прикрывая свои грязные делишки и боясь, что все может снова перевернуться, но уже в другую сторону, они пошли проверенным путем — начали провоцировать межнациональные конфликты где только можно, предложив всем ринуться в сторону независимости, науськивая продажную прессу орать как можно громче о главной опасности, исходящей от крохотной Чечни. Опасность не заставила себя долго ждать. Все взоры повернулись в ту сторону. И погнали туда русских мальчишек на убой под командованием тех офицеров, которые еще помнили о данной ими присяге на верность Родине. И дергали этих офицеров, не давая им победить, чтобы длилась эта бойня как можно дольше, пока все не будет разворовано. Не удивительно, что у быдла от всего этого мозги встали враскорячку, и ни на что решительное оно уже не было способно.