— Как вам всем известно, в недалеком будущем в нашей стране произойдет важнейшее историческое событие, которое должно всколыхнуть весь народ на новые достижения в физкультуре и спорте, а также в других областях, — продолжил Чебаков, несколько воодушевившись, так что некоторые слушатели, поморгав глазами, уставились на него с видимым вниманием. Это внимание еще больше подхлестнуло оратора: он привел в движение свои руки, и они запорхали в воздухе, точно бабочки. — Я имею в виду грядущий чемпионат мира по футболу. В связи с этим событием я предлагаю всем подумать о том, чтобы построить в нашем городе стадион на пять или даже на десять тысяч зрителей, имея в виду рост населения в ближайшем будущем в связи с новой политикой правительства по вопросу решения демографических проблем. А то мы что ни строим, все лишь для того, чтобы залатать имеющиеся дыры. Пора задумываться о перспективе хотя бы лет на двадцать. Наши мальчишки гоняют мяч на пустырях, стадион старой школы частично заняли под склады и еще черт знает подо что. Это есть самое настоящее недомыслие наших бизнесменов, у которых, кстати сказать, есть дети и эти дети тоже бегают по пустырям. Я думаю, надо бросить клич к тем бизнесменам, кто родился в нашем городе, но достиг достаточных успехов за его пределами. Я хочу выразить уверенность, что они проявят достаточный патриотизм и любовь к своим, как сказал наш гениальный поэт Пушкин, отеческим гробам. Товарища… прошу прощения! Господина Угорского, как главного редактора «Угорских ведомостей», прошу иметь это в виду в своем репортаже с нашего заседания. Было бы хорошо, если бы газета, отражающая наши надежды, попала к соответствующим гражданам и вызвала у них э-э… достаточную активность в этом направлении.
Чебаков налил в стакан воды из графина, отпил несколько глотков и продолжил:
— А теперь заслушаем сообщение некоторых должностных лиц о выполнении своих обязанностей по достаточно животрепещущим вопросам. Начнем с товарища… извините, все никак не могу привыкнуть называть своих коллег и товарищей господами. Да, так вот, прошу господина Купчикова, начальника городской полиции, отчитаться о минувших событиях и мерах, принятых для дальнейшего их предотвращения. Прошу, Аркадий Степанович.
На дальнем конце стола поднялся грузный человек с обширной лысиной, маленькими лисьими глазками на широком обрюзгшем лице. Прежде чем начать отчет, он кашлянул в кулак, пробежал пальцами по своему мундиру, проверяя, все ли у него в порядке. Все смотрели на него и ждали. А он не очень-то и спешил. И каждый из сидящих за столом понимал, что имеет право.
Просто удивительно, как быстро меняет человека власть, даже такая в сущности незначительная, какой обладал этот человек! Давно ли лейтенант милиции Купчиков исполнял должность участкового окраинного городского района, ходил в стоптанных башмаках, был потерт с ног до головы, худ, говорил робким шепелявым голосом и выглядел каким-то неприкаянным? Совсем, кажется, недавно. Ну буквально что чуть ли ни вчера. Но затем его за старательность перевели участковым же в центр, в его ведении оказался городской рынок и множество всяких торговых точек. И случилось чудо: человек преобразился, стал как бы даже выше ростом, взгляд потяжелел, башмаки заблестели, портупея тоже, всегда аккуратно подстрижен и чисто выбрит. И даже голос изменился, приобретя властную хрипотцу. Не прошло и года — глядь, а он уже за рулем иномарки, не шибко дорогой, но все-таки, все-таки. Затем на его личных шести сотках начал возводиться кирпичный дом… Да что там дом! — особняк в три этажа! Да и шесть соток будто бы расширились каким-то чудесным образом втрое или вчетверо. И вот он уже капитан, затем майор, начальник городской милиции. Сменилась вывеска над входом обшарпанного двухэтажного здания — и нате вам: начальник полиции. И уже ездит на такой же машине, на какой ездит сам Осевкин. Более того, господин Купчиков в самом конце озера Долгое начал строить коттедж, располнел, обрюзг, столуется в ресторане, за стол, разумеется, не платит. И подают… в тайне от Осевкина, потому что — власть, потому что может упечь ни за что ни про что, или еще проще: был человек — и нету.
Аркадий Степанович уперся кулаками в стол, заговорил хриплым голосом:
— За минувшую неделю никаких достаточно резонансных происшествий не произошло. Кроме тех, которые вам достаточно известны. Мы не стали педалировать теперешние обстоятельства, и происшествие как бы рассосалось само собой. Если в процентах, то количество квартирных краж уменьшилось. На прошлой недели обокрали одного ветерана ВОВ, забрали ордена, а самому нанесли тяжкое увечье достаточно тяжелым предметом. Он, значит, нас защищал, а его это самое… какие-то сволочи. Ветеран в данное время находится в больнице. Идет следствие. По всем данным — работали гастролеры. Что касается этой самой… «Лиги спасения России», так ее нет и не было. Чистая выдумка. Во всех остальных вопросах наше подразделение полиции идет в ногу со временем в соответствии с указаниями высших органов власти. Провели чистку рядов и сокращение штатов: двух человек отправили на заслуженную пенсию, одного уволили по собственному желанию в связи с переменой места жительства. Остальные достаточно соответствуют предъявляемым нормам и гордому имени полиции. А также увеличение зарплаты… Работаем над пресечением хулиганских элементов и повышением культурного уровня. А также недостаточно адекватных межнациональных отношений.
Выпалив все это, Купчиков перевел дух, исподлобья оглядел стол. Никто не шелохнулся.
— У тебя все, Аркадий Степанович? — спросил Чебаков.
— Да вроде как бы все, — пожал полными плечами начальник полиции, полез в карман, вытащил большой измятый платок, отер им лицо и шею, трубно высморкался, снова засунул платок в карман. Сел.
Шелестел под потолком вентилятор, перемешивая горячий воздух. Люди потели, откровенно поглядывали на часы.
— Итак, — встрепенулся Чебаков. — Итак, наша полиция в лице, так сказать, ее начальника, заслуживает положительной оценки. Хотелось бы услышать несколько слов от начальника городского ЖКХ. Достаточно много нареканий, Григорий Абрамыч. Да. Очень достаточно много. Я уже отмечал. Пора уже браться, засучив рукава.
— Да что же я поделаю? — воскликнул плачущим голосом вставший неподалеку от мэра круглый, невысокий человек. — Разве можно что-нибудь поделать при таком финансировании! С одной стороны — не повышай платежи! С другой — откуда взять деньги? Я уже тысячу раз говорю одно и то же, одно и то же — и все без толку. Нас кто только не ругает, разве что глухонемые. Старые дома, построенные при царе Горохе, разваливаются, собственники жилья не имеют средств для их ремонта, а виноват Рубинштейн. Так поставьте на мое место кого-нибудь другого! — воскликнул докладчик со слезой в голосе и тоже отерся платком.
— Ну что ты, Григорь Абрамыч, — заворковал Чебаков. — Не надо нервничать. Надо проявлять инициативу. Искать средства. Привлекать частные инвестиции, использовать общественность. Сейчас общественности придается достаточно большое значение. Потому что мы строим гражданское общество, а без привлечения общественности его не построишь. Азбучная истина. Да. Так вот, считаю, что этот вопрос остается открытым. Мы им займемся в рабочем порядке. А теперь… — Чебаков глянул на часы и закончил: — На этом наше заседание считаю закрытым. Все могут быть свободны.
Заскрипели стулья, чиновники потянулись к выходу.
Глава 24
В ту же пятницу ранним утром на платформу станции Угорска из московской электрички вышел молодой человек во всем белом: джинсах, футболке, кроссовках, и даже бейсболка с длинным козырьком была белой, если не считать какой-то эмблемы, чернеющей на ней этаким пауком. Молодого человека отличали высокий рост, лохматые волосы и борода с усами, между которыми краснели сочные улыбчивые губы. Через плечо его висела спортивная сумка, не слишком тяжелая, но, на первый взгляд, все-таки и не пустая. Молодой человек огляделся, заметил, что все бывшие пассажиры направляются в одну сторону, и двинулся вслед за ними. На тенистой дороге, где пахло травой и сосновой живицей, он догнал пожилую женщину, тащившую, перегнувшись на одну сторону, тяжелую сумку, и предложил ей свою помощь. Женщина поначалу отнекивалась и даже оглядывалась, как бы ища защиты, но весь народ уже прошел, и на дорожке они оставались вдвоем. Да и молодой человек, такой улыбчивый, такой приветливый и вежливый, через минуту рассеял ее подозрения и она доверила ему свою тяжелую сумку, однако известив его, — в надежде на понимание и сочувствие, — что едет к больному внуку и везет ему кое-каких московских гостинцев.
— Так вы живете в Москве? — искренне удивился молодой человек, будто он попал на край света, где встретить москвича практически невозможно.
— В Москве, сынок, в Москве, — подтвердила женщина. — Да вот дочка у меня вышла замуж за местного. — И пояснила: — Учился он в Москве, там они и познакомились. И сошлись. Два года мотались по квартирам, не расписывались… Нынче какие времена — сам знаешь: сойдутся, разойдутся — им трава не расти. Одни удовольствия. Ну, родила она, дочка-то моя, значит, сына. А зять, к чести его надо сказать, оказался человеком порядочным, не бросил ее с ребенком-то. Расписались они, свадьбу сыграли — все, как положено. А квартиры, — сам небось знаешь, сколько они у нас, в Москве-то, стоят, — нет ни у нее, ни у него. А у родителей жить — ни-ни. Вот и решили, чем так, то лучше в этом Угорске, но в своем собственном жилье… Мать у него жила тут в пятиэтажке, да померла, а квартира осталась, — поведала словоохотливая женщина. — А ты-то чего сюда? Или тоже к родственникам?
— Нет, мамаша, я по работе. Журналист я, в газете работаю. Вот направили сюда в командировку. Сказали, что тут какие-то лиги объявились, лозунги националистические пишут на стенах, народ будоражат… Ничего не слыхали?
— Как же, как же, слыхивала. Зять-то мой на этом самом комбинате работает, который в частной собственности находится, а хозяин… вот забыла его фамилию, прости господи! — вот уж полгода ни гроша своим работникам не платит. Ну, ребятня и написала что-то, не поймешь что, потому как отцы их и матери на этом комбинате работают — сами понимать должны. Поживи-ка полгода без гроша в кармане — каково это? То-то и оно. А у людей дети, их обуть-одеть надо, школа на носу, учебники каждый год новые, цены растут. Бог знает что, — п