Черное перо серой вороны — страница 45 из 65

В калитку затарабанили, затем послышался нетерпеливый женский голос:

— Хозяева! Есть кто живой?

Ей ответил хриплым лаем Купидон, беспородный пес, подобранный детьми еще года три тому назад.

Сорокин разогнулся, уперев кулаки в поясницу, прислушался.

Настойчивый стук повторился. Повторился и тот же голос о том же самом. Артем Александрович подождал немного, рассчитывая, что на голос откликнется жена, но та, видать, куда-то ушла, и тогда он сам пошел к калитке, обходя дом, уверенный, что стучит какая-нибудь цыганка, которых развелось в округе этим летом столько, что кажется, будто все, какие есть в стране, выбрали Угорский район для своей неуемной, но бесполезной и даже зловредной для местных жителей деятельности. Можно было бы и не идти, но, кто их знает, этих гадалок и попрошаек: решат, что нет никого, а у него двери нараспашку, заходи и бери, что захочется, и собака им не помеха: они, говорят, знают, как их успокаивать. А то еще бросят какую-нибудь отраву — с них станется. Богатств в доме, конечно, особых нет, но при нынешней чертовой жизни любая вещь не может быть лишней.

Вывернув из-за дома, окруженного кустами смородины, крыжовника и яблонями, Артем Александрович увидел над калиткой голову женщины лет эдак сорока, на цыганку совсем не похожую: белокурую, с большими темными глазами, симпатичную. Успокоив Купидона, он подошел к калитке, на ходу вытирая руки сырой тряпицей.

— Извините бога ради, что оторвала вас от работы, — зачастила женщина. — Дело в том, что я представляю независимый профсоюз химической промышленности. Вот мои документы, — произнесла она, раскрывая красную книжицу с фотографией и печатями.

Артем Александрович глянул на книжицу, не успев ни разглядеть ее как следует, ни прочитать, что там написано, не говоря уже о печатях, как женщина тут же ее закрыла и убрала. Потребовать у нее, чтобы дала в руки, он не решился: неудобно как-то, да и лицо такое привлекательное, такое простодушное, такое… короче говоря, женщина ему понравилась с первого взгляда. Более того, он сразу же поверил всему, что она сказала и еще скажет: женщины с такими правдивыми глазами не могут врать и обманывать.

— Да? И что же? — спросил он, отодвигая железный засов и раскрывая калитку.

— Дело в том, Артем Александрович… Ведь вы Сорокин Артем Александрович, не правда ли? — спросила она, уставившись на него улыбчивыми глазами и будто вытягивая из него нужные ей слова.

Сорокин кивнул и даже открыл было рот, чтобы сказать, что да, он и есть Сорокин, но женщина, вполне удовлетворившись его кивком, понеслась дальше:

— Так вот, руководству нашего профсоюза стало известно о разногласиях трудового коллектива вашего предприятия с ее владельцем Осевкиным Семеном Ивановичем. Исходя из имеющейся информации, руководство профсоюза решило вмешаться в эти разногласия на стороне коллектива. Меня командировали в ваш город, чтобы собрать более подробную информацию об этих разногласиях, задокументировать ее и дать ей правовую оценку, на основании чего потребовать от владельца выполнять трудовой договор по защите прав наемного работника. В том числе и через суд, — выпалила женщина, не споткнувшись ни на одном слове, впиваясь в Сорокина своим взглядом, будто пытаясь заглянуть ему в самую душу.

— Я, собственно говоря, — растерялся Артем Александрович, — ничего об этом не знаю… И почему именно ко мне?

— Не только к вам, Артем Александрович. Не только к вам. Я побывала у многих работников комбината, в том числе у ее директора и других руководящих работников. Они ведь тоже являются наемными работниками, не правда ли? Но не только. Вот у меня списки рабочих — я побывала и у них. Но должна вам признаться, что многие ваши товарищи относятся к вам с большим уважением, как к человеку умному, прошедшему суровую школу жизни, справедливому. На вашу помощь я очень рассчитываю, — и с этими словами женщина шагнула в калитку, заставив Сорокина отступить в сторону и попятиться. В руках она держала ни то портфель, ни то папку, какие носят сборщики налогов и прочие служилые люди. Все на этой женщине сидело ладно и даже кокетливо: и синие полотняные брюки, и голубая блузка, и коротенькая синяя же курточка.

Спохватившись, Сорокин сделал приглашающий жест рукой и произнес:

— Заходите, пожалуйста. Я, правда, не знаю, чем смогу вам помочь… А где находится этот ваш профсоюз?

— В Москве, разумеется. Но не профсоюз, а его центральный комитет, — ответила женщина со снисходительной улыбкой к собеседнику, задающему такие наивные вопросы. — Что касается самого профсоюза, то это сотни тысяч рабочих, инженеров и служащих, работающих на предприятиях химической промышленности по всей стране. — И тут же, без всякой паузы: — А собака у вас не кусается?

— Собака? Нет-нет, что вы! — со мной не укусит. — И Сорокин прикрикнул: — Купидон! Место!

Собака неохотно скрылась в будке, высунула из нее лохматую морду, недовольно рыча и скаля белые клыки.

Артем Александрович, не отличающийся сообразительностью и находчивостью, чувствовал в самом посещении его дома этой женщиной скрытую опасность, но в чем она выражалась конкретно, сказать не мог. Конечно, если она побывала до этого у многих других работников Фука, то это меняет дело, но тот факт, что кто-то из его товарищей как бы выдвинул его вперед, назвав его фамилию-имя-отчество, выдвинул под пули невидимых врагов, как ни раз случалось в Чечне с передовыми дозорами, не только настораживало, но и пугало: оказаться один на один с Осевкиным и его охраной грозило самыми непредсказуемыми последствиями. Эта профсоюзница поговорила и уехала, а ему потом отдувайся.

Он повел ее не в дом, а в беседку, увитую диким виноградом, и все оглядывался по сторонам в надежде, что придет жена, работающая главбухом в городском ЖКХ, понаторевшая на всяких разговорах со всякими людьми. Но жены не было видно: небось трепется с какой-нибудь соседкой. Тем более что профсоюзница, не назвавшая себя, не давала ему времени на раздумье. Пока они шли, она все говорила и говорила:

— Понимаете, Артем Александрович, наши правители объявили о создании правового гражданского общества, а свободы этому обществу не дали никакой: забастовки запрещены, митинги и демонстрации — только по согласованию с властями, вот новоявленные буржуи и делают со своими наемными работниками все, что им заблагорассудится, — сыпала она знакомыми и убедительными словами, какие звучат с экрана телевизора из уст тех же правителей; эти же слова можно прочитать и в любой газете. Даже в «Угорских ведомостях». А женщина продолжала: — Были случаи избиений и даже убийств профсоюзных активистов, я уж не говорю о зверских разгонах митингов и демонстраций нашим прославленным ОМОНом… Правда, теперь это называется ОПОН, но хрен редьки не слаще… Кстати, — хохотнула она, — раньше говорили «япона мать», теперь говорят «опона мать»… Не слыхали?

И опять Артем Александрович не успел раскрыть рта. Впрочем, женщине, похоже, его подтверждение было без надобности, и она продолжила без всякой паузы:

— Однако руководство нашего профсоюза полно решимости добиваться всеобъемлющего пакета гражданских прав для работников всех предприятий. И кое-что нам удалось достигнуть в этом направлении. Между тем одно лишь руководство профсоюза не может сделать ничего, если его не будут поддерживать низовые организации. А у вас на комбинате профсоюзом даже и не пахнет…

— Да-да, вы совершенно правы, — наконец-то вставил свое слово Сорокин. И хотел продолжить, но не тут-то было.

— Вот я и говорю: надо решительно бороться за свои права, не ждать, пока кто-то подаст их вам на блюдечке с золотой каемочкой. Вот вы у себя провели акцию. Акция, конечно, весьма робкая, но и она дала положительные результаты. Не правда ли?

— Да, но…

— Вы служили в армии, воевали, были командиром…

— Я был всего лишь сержантом, — едва успевал Сорокин вклиниться в непрерывный поток слов, истекающий без всяких видимых усилий изо рта женщины, обрамленного ярко-красными губами, но она будто не замечала его слов, она будто отрабатывала некую роль, затверженную ею до самой последней запятой:

— … у вас награды, вам не к лицу бояться людей, которые целиком и полностью зависят от вашего личного труда и труда ваших товарищей. Более того, вы, как человек военный, должны знать, что, атакуя противника, нельзя останавливаться на промежуточном рубеже. Всякая остановка грозит гибелью и потерей завоеванных позиций. Пора от писания хлестких речевок переходить к активным действиям. Вам, работникам комбината, необходимо создать профсоюзную ячейку. Для начала, быть может, негласно, но затем выступить открыто в защиту своих прав. Более того, мне кажется, что вы… именно вы, Артем Александрович! — смогли бы возглавить эту ячейку. Наш профсоюз поможет вам в этом. Он обеспечит правовую и юридическую защиту своих членов… Более того, мы пошлем вас на специальные курсы за счет комбината, и вы сможете квалифицированно, как это делается на Западе, отстаивать права наемных работников. Нельзя трусить, Артем Александрович, нельзя останавливаться. Надо твердо и решительно выступить за свои права, не ждать, когда правительство, которое больше печется о прибылях олигархов, обратит внимание на людей наемного труда. Я уверена, что вы сделаете соответствующие выводы из своего первого, вполне успешного опыта… — женщина замолчала и пытливо глянула в растерянные глаза Сорокина, и тот поспешно согласился, не желая выглядеть в ее глазах трусом и недотепой:

— Да, конечно, я понимаю, но и вы тоже должны понять, в каких условиях мы живем и работаем, — обрел наконец твердую почву Артем Александрович. — Вы даже представить себе не можете, какие дикие у нас порядки. Вся администрация города, в том числе и милиция, ходит на коротком поводке у Осевкина. А он, между прочим, — бывший бандит. И методы у него чисто бандитские. Вы знаете, сколько у нас пропало людей? Не знаете. И мы тоже не знаем. И никто их не ищет. А кто пытался искать, тоже исчезали неизвестно куда. Попробуйте создать тут профсоюз. Завтра же все будут уволены. И это в лучшем случае. Тут вот на самую простую акцию — и то пришлось людей уговаривать…