И тут в глазах женщины Артем Александрович заметил что-то такое, — что-то похожее на торжество, — и это его насторожило и заставило замолчать, еще не понимая, что произошло: ему показалось, что перед ним сидит совсем другая женщина — чужая, холодная и жестокая. Но длилось это всего какую-нибудь секунду, не больше. Женщина точно смахнула со своего лица набежавшее на него облако, снова мило улыбнулась, покивала головой, подбодрила:
— Продолжайте, Артем Александрович, продолжайте. Я вас внимательно слушаю. Все, что вы говорите, очень ценно для понимания вашего положения. Я доложу об этом своему руководству. Уверена, что они найдут способ обуздать этого вашего Осевкина, паскуду и сукиного сына.
Послышался стук калитки, радостный визг Купидона, уверенная дробь каблуков по дорожке, выложенной бетонными плитами, — и Сорокин увидел свою жену, Нину Петровну, направлявшуюся в дом. Однако, прежде чем взойти на крыльцо, она остановилась, глянула в сторону беседки и, к облегчению Артема Александровича, направилась к ней.
— Здравствуйте, — произнесла Нина Петровна, подходя к беседке и берясь рукой за поддерживающий ее столб. — А мне сказали, что у нас гости, вот я и поспешила.
— Это вот… товарищ… из Москвы, — решил рассеять недоумение жены Артем Александрович. — Из профсоюза химической промышленности. Изучает наши порядки. — И, обернувшись к гостье, пояснил: — А это моя жена, Нина Петровна.
— Я догадалась, — приветливо улыбнулась гостья, снова не назвав себя. — У вас, Артем Александрович, очень милая жена. Уверена, что и ваши дети похожи на своих родителей.
— Да-да, похожи. Особенно сыновья, — поторопился поведать он, со стыдом чувствуя, что старается как бы задобрить профсоюзницу, а зачем это нужно, не знает.
— Так, может, чаю? — спросила Нина Петровна.
— Чаю? Ах, нет-нет! Спасибо большое, но меня уже напоили и даже накормили.
— Это у Невроевых? — уточнила Нина Петровна.
— Да, у них. Чудесные люди. И очень хлебосольные, — произнесла женщина, поднимаясь. — Рада была познакомиться. Но у меня еще много работы: еще многих надо обойти и расспросить. Так что вы уж извините…
— Артюша, проводи гостью, — велела хозяйка и стояла, глядя ей вслед, пока та не исчезла из виду.
Сорокин закрыл калитку и, мучительно наморщив свое лицо, пытался понять, что же произошло. А что произошло что-то непонятное и тревожное, в этом он был совершенно уверен. Но когда он это почувствовал, определенно сказать не мог.
— Ну ты чего там застрял? Уснул, что ли? — прикрикнула на него Нина Петровна. — Слава богу, что она тебе ничего не всучила, — засмеялась она, намекая на то, как какая-то аферистка года три тому назад всучила ему за десять тысяч какой-то электрический аппарат, который будто бы лечит от всех болезней, стоит более сорока тысяч, но ему, как бывшему десантнику, воевавшему в Чечне, она сделает скидку. Короче говоря, задурила мужику голову, и теперь этот аппарат, не способный выполнить ни одну из многочисленных разрекламированных функций, валяется в столе у Сережки, разобранный на составные части. — Так чего она тебе напела? — спросила Нина Петровна, с насмешливым сочувствием глядя на своего мужа.
— Да вот, — замялся Артем Александрович, — хочет создать у нас профсоюз.
— И ты поверил?
— А почему бы нет? Нельзя же не верить никому, — обиделся Артем Александрович.
— Ох, Артюша, не забывай, где ты живешь и в какое время. Мало тебя в Чечне дурили твои командиры, посылая на убой? Мало тебя дурят сейчас? А ты все веришь и веришь. Как малое дите, право.
— Ну как же так, Петровна? Ведь она кругом права — вот в чем дело.
— Ну и что? Я тебе тоже могу такое напеть, что только слушай… Кстати, как ее зовут?
— Не знаю, — смущенно пожал плечами Артем Александрович. — Я не спрашивал.
— А документы какие-нибудь она тебе показывала?
— Да, но… я не успел разглядеть.
— Господи, учат тебя, учат, а все не впрок.
Нина Петровна помолчала, тоже что-то соображая, затем выпалила:
— А ты знаешь, Артюша, я эту бабу, кажется, видела на этой неделе. Правда, она была в очках и с мужиком, тоже в огромных очках. Морды, скажу тебе, не приведи бог присниться. И волосы вроде бы потемнее у нее были, а все остальное сходится.
— Где ты ее видела? — насторожился Артем Александрович, вспоминая, говорила профсоюзница или нет, когда приехала из Москвы.
— Из ресторана они выходили, — ответила Нина Петровна. — А я возле универсама стояла, Ритку ждала. В том-то все и дело, что очень похожа на ту бабу. Ох, Артюша, чует мое сердце, не к добру это. Ох, не к добру!
— С чего бы это нам опасаться, — проворчал Артем Александрович, пряча глаза: его благоверная еще не знает, что всю эту бучу они учудили с Сережкой, а то бы… Лучше ей и не знать: все-таки она работает «наверху», встречается с мэром и прочими городскими чиновниками. И зарплата у нее хорошая, и не задерживают ее, а то бы они давно пошли по миру. Но профсоюзнице этой он кажется себя выдал. И тут он вспомнил ее торжествующий взгляд, кривую усмешку на узких губах, и внутри у него все как бы заледенело. И не из страха за себя, а за жену, за детей… Будто сквозь вату он услыхал голос Петровны:
— Ужинать-то будешь? А то у меня все готово.
Минут десять назад он зверски хотел есть, но сейчас это желание куда-то исчезло, остался лишь страх — и ничего больше. Да такой страх, какого он не испытывал даже в Чечне.
— Не хочется, — произнес он хрипло. И добавил: — Я потом, попозже. — И побрел к картофельным грядкам, мучительно пытаясь отыскать выход из создавшегося положения, борясь с противоречивыми впечатлениями, оставшимися от посещения профсоюзницы. Но выход не находился. И тогда он, махнув рукой на колорадских жуков, решительно развернулся и чуть ли ни бегом бросился через свой огород, затем через соседский к бывшему подполковнику Улыбышеву.
Алексей Дмитриевич Улыбышев, выслушав сбивчивый рассказ Сорокина, поднялся, подошел к буфету, взял графин с прозрачной бурой жидкостью и две рюмки, налил одну до краев и пододвинул к Сорокину, другую до половины, и, не произнеся ни слова, выпил, глядя, как гость нерешительно вертит рюмку на столе большим и указательным пальцем.
— Пей, Артем, мозги прочищает.
Сорокин покривился, затем одним духом влил содержимое в рот.
— Боюсь я, Алексей Дмитриевич. Никогда так не боялся, а сейчас аж поджилки трясутся. Главное, не знаешь, с какой стороны ждать удара.
— Ничего удивительного, — произнес бывший подполковник. — Мерзкое время, скажу я тебе. Но отчаиваться не надо. Ты вот что… Ты сегодня работаешь?
— Нет. Я уже отработал.
— А завтра?
— И завтра тоже. Я с завтрашнего дня в отпуске. Жена отпуск взяла, ну и я тоже. Чтобы вместе…
— Дети у тебя где? — продолжал расспрашивать Улыбышев, роясь у себя в столе. Наконец он нашел, что искал — белый конверт, вытряхнул из него несколько фотографий, протянул две Сорокину.
— Сережка и младшая в лагере у Круглого озера. Старшая в Москве, готовится к поступлению… — споткнулся Сорокин, вглядываясь в фотографии, затем произнес хриплым от волнения голосом, ткнув пальцем в женщину, стоящую рядом с мужчиной возле универсама: — Она, товарищ подполковник. Она и есть! Только в очках и волосы потемнее.
— Парик, — коротко пояснил Улыбышев. Затем переспросил: — Уверен?
— Уверен! И жена их там же видела. Говорит, что выходили из ресторана.
— Что ж, эта баба, судя по всему, прекрасная артистка. А может, и не только. Так вот, если что-то и должно произойти, то произойдет в ближайшие день-два. Осевкин… если, конечно, эта баба была от него, — оговорился Улыбышев, — долго рассусоливать не любит. Что касается вас с Ниной, то тут надо подумать. Кстати, Нина знает?
— Нет.
— Скажи ей. Она женщина умная, поймет. И еще: давно в лагере детей навещали?
— На прошлой неделе. На этой не собирались.
— Тогда вот что. Давай-ка завтра с утра пораньше мотнем в лагерь. И детишек проверим, и ситуацию прокачаем. Как ты, не против?
— Н-нет, не против. Только вот Петровна…
— Я и говорю: объясни ей, что и как. А я с утра за вами заеду.
Улыбышев долго смотрел вслед Сорокину, держась обеими руками за штакетины забора, смотрел и думал, что надо попытаться это дело раскрутить так, чтобы всколыхнуть весь Угорск. Тогда Осевкин не рискнет пользоваться своими бандитскими методами. Парни, вызванные им, Улыбышевым, из Москвы, два дня изучавшие обстановку в городе, сделали множество снимков различных людей, работающих на рынке, в магазинах, ремонтных мастерских, в мэрии и в полиции, выяснили, что в городе существует целая сеть, так или иначе работающая на Осевкина, с помощью которой он контролирует жизнь города, его службы, выявляет новых людей, борется с конкурентами и даже с местными и заезжими преступниками, не позволяя им укореняться в городе и нарушать установленные порядки. Конечно, это лишь беглый и весьма поверхностный взгляд, но более детально разрабатывать криминальную структуру Угорска у его парней не было возможности: их уже на следующий день засекли, установили за ними наблюдение, а это грозило непредсказуемыми последствиями. Хорошо, если осевкинцы не выяснили, ради чего появились в городе его, Улыбышева, люди. Правда, парни уверяли, что все в порядке, что они не дали повода для существенных подозрений, что они были предельно осторожны, что, во всяком случае, связи их с Улыбышевым осевкинцы проследить не могли. А вдруг проследили?.. Ведь в осевкинской структуре задействованы не просто какие-то там отморозки, а бывшие милиционеры, кагэбэшники, афганцы-спецназовцы. Улыбышев и раньше предполагал нечто подобное, но не до такой степени всеохватности всех структур — нечто вроде раковой опухоли на нездоровом теле государства. Тем более надо что-то делать. И чем быстрее, тем лучше.
Глава 33
Осевкин решил встретить московского журналиста и мэра в своем кабинете. Он приказал машину мэра на территорию не пускать: пусть пройдут через вертушку проходной, пусть покажут документы охраннику, пусть охранник долго копается в списках имеющих право на вход и, не найдя их там, заставит ждать, пока созвонится со своим начальством. Он хотел унизить обоих, чтобы не чувствовали себя черт знает кем, перед которыми он, Осевкин, должен вертеть хвостом, как паршивая собака.