Черное перо серой вороны — страница 61 из 65

Кашлянул Улыбышев, заговорил, будто бы нащупывая ускользающую мысль:

— Да, я с вами, дорогой Филипп Афанасьевич, совершенно согласен. Хотя, должен заметить, мой старший сын настолько проникся вашими идеями, вашим мировоззрением, что даже новые веяния их нисколько не поколебали. И это внушает надежду, что еще не все потеряно.

— Да-да! — встрепенулся Филипп Афанасьевич, и глаза его радостно заблестели. — Ваш Игорь — очень цельная натура. Когда он приезжает в Угорск, мы с ним подолгу разговариваем и даже спорим… Да-да! Спорим! — воскликнул он с неподдельным восторгом. — И каждый раз я испытываю ни с чем не сравнимое удовлетворение оттого, что это мой бывший ученик. Но, увы, таких, как ваш Игорь, не так уж много. И самое печальное, что они не пользуются у нынешних властей ни авторитетом, ни, тем более, поддержкой. Нынешние власти, похоже, настроены на продолжение линии дикого капитализма, и такие, как Игорь, да и мы с вами, грешные, им кость в горле. Одна надежда, что время все расставит по своим местам и призовет к служению родине здоровые силы. Но пока это еще не случилось… — И Филипп Афанасьевич, надвинувшись на стол грудью, уставился своими сильно увеличенными глазами на Улыбышева и спросил: — Вы знаете, что меня беспокоит? Меня беспокоит, что русский народ дошел до предела, за которым начинается нечто ужасное. Когда-то Достоевский изумлялся, что наш народ, переживший столько потрясений в своей истории, не потерял оптимизма, веры в счастье, и только поэтому не уменьшается численно, а, наоборот, возрастает. Но то было до века двадцатого. Достоевскому не довелось узнать более страшной исторической действительности, а именно: Первой мировой войны, революции, гражданской войны, голода, коллективизации, Великой отечественной, которые буквально выкашивали русский народ неисчислимыми миллионами. И даже после всего этого он продолжал верить в лучшую жизнь. События девяностых, похоже, явились той каплей, которая переполнила чашу народного оптимизма. Он надорвался. Он начал вымирать. Вот в чем ужас нашей действительности, милые мои! И никакие жалкие подачки в виде материнского капитала, по сравнению с фараоновскими стройками, в которые вбухиваются миллиарды, ничего изменить не смогут. Император Веспасиан построил Колизей и тем подорвал экономику Римской империи, ускорив ее падение. Даже Сталин отказался строить Дворец Советов высотой более четырехсот метров, когда вокруг нищета и всяческие нехватки. И Дом искусств с Мейерхольдом на вершине в виде Христа зарубил тоже. Боюсь, что никакие указы, издаваемые нынешними властями, которые никто не собирается исполнять, не способны решительно повлиять на самочувствие русского народа. Нужно нечто радикальное. Нужно вселить в русский народ уверенность в завтрашнем дне. Именно в русский народ, потому что на нем все держится. А игры в так называемую толерантность только усугубляют эту проблему, лишний раз доказывая слабость государства перед лицом некоторых народов, живущих по законам средневековья и не желающих от них отказываться. Толерантность хороша между народами близкими по духу, в противном случае она идет в ущерб народу государствообразующему… Кстати… Или, наоборот, не к стати: я заметил одну особенность в мышлении нынешних ученых. В том числе и вашего сына… Хотя, надеюсь, у него это со временем пройдет, — поспешно поправился Филипп Афанасьевич. — А суть в том, что они причины развала Союза ищут в неспособности руководящих кругов партии отвечать запросам времени. Это, кстати, характерно не только для КПСС, но и для нынешних партий. А причина лежит значительно глубже. Она заложена еще в первые годы после революций семнадцатого года. Резкий переворот в структуре общественных отношений приводит к сумбуру общественного сознания, и, как следствие, плодит лицемерие, приспособленчество, ханжество. Это явление захватывает не только низы, но и верхи. И последние во сто крат больше. Потому что усугубляется борьбой за власть, за повышенное относительно остальной массы населения материальное благополучие. Оно не проявляется внешне в периоды жесткой власти и относительного благополучия. Но рано или поздно власть начинает ослабевать, метаться, и происходит взрыв накопленных годами нравственных противоречий… Впрочем, простите, я, похоже, увлекся.

И Филипп Афанасьевич замолчал, опустив голову.

В открытое окно врывались крики детей, играющих в футбол, шумел ветер листвой берез, на крыше бывшей казармы ссорились вороны, ярко светило солнце, — все противоречило только что произнесенным словам, но трое взрослых людей, ни раз битых и тертых жизнью, в молчаливой задумчивости не слышали ни этих азартных криков, ни шелеста листвы, ни птичьих голосов.

Филипп Афанасьевич поднял голову, виновато улыбнулся.

— Вы не подумайте, что я нечто подобное внушаю детям. Ни в коем случае! — воскликнул он. — Но у каждого из них рано или поздно наступает время задуматься, и я… то есть, простите, и весь коллектив нашей школы старается подготовить их к этому моменту истины, чтобы он не был для них неожиданным. Другими словами, мы готовим их к реальной жизни, но не пассивными наблюдателями, а активными борцами. Увы, не все оправдывают наши ожидания, столкнувшись с омерзительной действительностью, в которой нет места жалости к слабому. Да-да! Обыкновенной человеческой жалости к тем, кто этой жалости заслуживает. Вспомните Горького, знаменитые слова, принадлежащие Сатину, одному из героев пьесы «На дне». — И Филипп Афанасьевич продекламировал, соблюдая все знаки препинания: — «Чело-век! Это — великолепно! Это звучит… гордо! Че-ло-век! Надо уважать человека! Не жалеть… не унижать его жалостью… уважать надо!» — И далее без всякой паузы: — Да, в ту пору уважение к человеку поднимало его на борьбу! Это же факт исторический! — воскликнул он, пристально вглядываясь в своих слушателей, желая понять их отношение к сказанному. — А в результате мы потеряли, можно сказать, самое главное из человеческих качеств — жалость к ближнему. Жестокость, жестокость непонимания и отчаяния царит в нашем обществе, не зная ни границ, ни пределов. Животных жалеем, а человека третируем, унижаем. И это тоже есть попытки приспособления к новой действительности, о которых я уже упоминал. А всякое приспособленчество порождает ханжество, лицемерие и прочее. По телевизору показывают, как молодежь дубасит друг друга без всякой жалости, забивая иных до смерти. Банды футбольных болельщиков, банды бездельников, уголовников расплодились повсюду. И политики, психологи находят этому оправдание, потому что им это выгодно — направить энергию народа против него самого. Если и дальше пойдет так… — И тут же, как бы вернувшись к действительности, а может быть, заметив вежливую скуку в глазах слушателей, спросил: — Так вы считаете, что Сережу надо забрать в город? А зачем? Мне кажется, здесь ему будет значительно безопаснее. Я уверен, что люди Осевкина не решатся приехать сюда и устроить здесь самосуд. Или нечто подобное. Все-таки здесь есть и их дети. А? Как вы думаете, Артем Александрович? — обратился он к Сорокину.

Тот вздрогнул от неожиданности и виновато улыбнулся.

— Я? Я думаю, что… Дело в том, что мы с женой в отпуске, и они вряд ли решатся…

— Может быть, может быть, — пробормотал Филипп Афанасьевич. — Но если что, сразу же отсылайте его к нам… Впрочем, что значит, если что? Они не имеют права: он же еще ребенок!

И снова Сорокин не нашелся, что сказать на это. Он пожал плечами и все с той же виноватой улыбкой посмотрел на Улыбышева.

— Дело в том, Филипп Афанасьевич, — заговорил Улыбышев, — что Сергей сам решил уехать с родителями. Он смелый парень, может быть, несколько опрометчивый, но с возрастом это пройдет. Мне кажется, что если всякий раз препятствовать его решениям, парня можно сломать. Или вы считаете, что…

— Нет-нет! — выставил ладони Филипп Афанасьевич. — Ни в коем случае! Но вы так обрисовали положение, что я, право, даже не знаю, как будет лучше.

В кабинет постучали. Дверь приоткрылась, заглянула девочка лет двенадцати, спросила:

— Филипп Афанасьевич! А вы сегодня будете в нашем отряде? А то мы уже готовы.

— Ах, господи! Совсем заговорился! — воскликнул директор школы, вставая. И, обращаясь к своим гостям: — Вы уж простите меня, но мне надо идти. А что касается Сережи, то пусть будет так, как он решит сам. — И поспешно покинул кабинет.

— Ну что ж, Артем, пошли и мы. А то Нина Петровна небось нас заждалась, — произнес Улыбышев, отставляя в сторону пустую чашку.

Глава 45

Пока Николай Афанасьевич парился в бане, Пашку и Светку захватили утренние заботы, которые для Пашки были обычными, а для Светки в диковинку. Тем с большим рвением она в них погрузилась. Для начала надо было собрать куриные яйца. А это не такое простое дело. Конечно, в птичнике оборудованы места для кладок, но куры почему-то с наступлением теплых дней предпочитали откладывать яйца то среди картофельных грядок, то в куче конского навоза, то в лопухах, то еще где. С некоторых пор у Пашки даже выработалась привычка вслушиваться в куриное квохтание и запоминать место. Если вовремя яйцо не отыскать, то пиши пропало: хорек или лиса могут не только яйцо утащить, но и саму курицу. Так что едва за Николаем Афанасьевичем закрылась дверь в баню, Пашка повел Светку проверять куриные тайники. Для Светки это было открытие в другой мир, о котором она не имела ни малейшего представления. Она с радостным визгом кидалась к обнаруженному яйцу, еще теплому и такому белому-белому, что просто удивительно. Два раза они замечали хоря, но тот, весь черный, показав свою изумленную белую мордочку, похожую на маску, с короткими ушами и большими черными глазами, предпочел дать деру. Однако в одном месте он уже успел-таки напроказничать: среди травы они случайно приметили скорлупу от яиц, и Светка так опечалилась по этому случаю, что Пашке пришлось ее утешать. И все-таки с десяток яиц они набрали в берестяное лукошко, и довольные, водрузили его на кухонном столе.

Затем Светке пришла в голову идея приготовить завтрак. Ей хотелось угодить дяде Коле, который так благожелательно к ней отнесся, а она-то боялась, что он возьмет ее да и выгонит. Еще и накричит. Потому что про дядю Колю на даче говорили разное. В том числе и о том, что он живет как дикий медведь, людей не любит, и люди его не любят тоже. А оказалось все совсем не так, а очень даже хорошо.