Черное перо серой вороны — страница 64 из 65

Артему Александровичу Сорокину казалось, что его отправили на задание в горы, не выдав ни оружия, ни карты, ни компаса — буквально ничего для выполнения задания. И даже само задание толком не объяснили. И не идти нельзя, и идти смертельно опасно. Оно бы еще ничего, если бы с товарищами: как-нибудь отбились бы. Было ведь однажды: попали в засаду, рацию снайпер вывел из строя, час идет бой, два — патроны на исходе. Камнями стали отбиваться. Хорошо еще, что подполковник Улыбышев, командовавший тогда спецподраделением ФСБ, догадался, что рация не отвечает не просто так, а по причине выхода из строя, и послал сперва вертушки, а уж потом и роту спецназа. Выручили. Но половина группы осталась в ущелье… Да, было дело…

Серега, сын Артема Александровича, жалел, что оставил лагерь: в лагере было спокойней. Но взрослые почему-то легко согласились с его предложением, что ему лучше будет дома, хотя почему лучше, не сказали, и ему теперь казалось, что впереди его — и не только его — ждет что-то страшное. Он видел, как нервничает мать, как тупо уставился на дорогу отец, а именно так он смотрит, когда не уверен в себе, чего-то не понимает. Серега тоже мало что понимал. Одна надежда — на дядю Алексея, о котором отец всегда отзывается как о самом настоящем командире. Уж дядя Алексей что-нибудь придумает.

Улыбышев думал о том, что раньше все было ясно-понятно, а теперь вокруг любой чепухи столько наверчено-накручено, столько людей втянуто в водоворот со своими интересами, что не сразу разберешься, кто вор, не имеющий никаких принципов, а кто вляпался в эту кашу помимо своей воли. Взять хотя бы Нину Петровну. Вне работы — золотой человек: добродушная, веселая, приветливая, домовитая. Если что и выдает раздвоенность ее личности, так это глаза: всегда настороженные, как бы ждущие подвоха от собеседника. А еще привычка не сразу отвечать на вопрос, а сперва прокрутив этот вопрос в своей голове. Глядя на ее мужа, можно подумать, что вот же как повезло человеку. А повезло ли — бабушка надвое сказала. Конечно, не она правит бал в чиновничьем беспределе в масштабах Угорска, но и не последняя в нем фигура. И, слышно, имеет влияние на самого мэра. Если поставить ее перед выбором: семья или власть? — куда она повернет? Что перевесит? Конечно, семья. Но услышит ли ее Чебаков? Не отдаст ли на съедение Осевкину?

* * *

Пашка, а за ним и Светка, миновав последнюю колдобину, выехали на дачное шоссе. Пашка остановился: дальше ехать ему не хотелось, дальше было опасно, дальше могли быть бандиты. Он слишком хорошо помнил все, что с ним произошло, и второй раз испытывать тот ужас было выше его сил.

Он остановился и, спустив ногу на землю, подождал Светку.

Светка остановилась рядом, положила велосипед на горячий асфальт, потянулась, раскинув руки, будто собиралась обнять и этот лес, и дорогу, и небо с редкими облаками, и, разумеется, Пашку. Лицо ее светилось счастьем.

— Хорошо-то ка-ак! — пропела она. — А, Паш? Правда, хорошо?

— Правда, — ответил Пашка, с тревогой вглядываясь в пустынную дорогу.

— Ты дальше не поедешь? — спросила Светка, подходя к Пашке и беря его за руку.

Пашка молча посмотрел на нее и виновато опустил голову, и Светкино лицо, только что светящееся счастьем, потускнело.

— Паш, я все понимаю, — произнесла она жалостливым голосом, гладя его руку. — Я дальше сама поеду. — И еще более жалостливо, почти со слезой в голосе: — Мы, может, с тобой долго не увидимся. Меня теперь так запрут, так запрут, что никуда и не выйдешь. Или отправят куда-нибудь, — жаловалась она. — Может, мать соберется в Турцию. А там знаешь как? Турки так и пялятся на русских девочек, так и пялятся — аж противно. Одной никуда не выйдешь. Ужасно скучно. А до школы еще вон сколько-больше месяца. Я буду скучать без тебя, Паш… А ты?

Пашка поднял голову и виновато улыбнулся: скучать без Светки он не собирался, но ему было отчего-то ее очень жалко. Даже больше, чем себя самого. Однако он чувствовал, что Светка ждет от него не жалости, а совсем другого. И он, кивнув головой, произнес:

— Я тоже… буду скучать.

— Пашенька, — заворковала Светка, проведя рукой по его обритой голове. Но тут же воскликнула нетерпеливо голосом матери: — Да положи ты велосипед! Прямо и не знаю, какой-то!

Пашка послушно опустил велосипед на асфальт и теперь стоял, покорно ожидая, что скажет или сделает Светка. А она приблизилась к нему вплотную, уткнувшись острыми грудями в его грудь, обвила шею руками, прошептала, обдавая его лицо горячим дыханием: — Па-ашенька! Ну что ты, как неживой? Мы ж теперь когда с тобой встретимся…

И Пашка, обняв Светку за талию, заглянул ей в глаза, в которых дрожали слезы, и нерешительно прижал свои распухшие губы к ее губам…

* * *

— Это кто ж это там такие? — спросил Андрей Сергеевич, заметив вдали две слившиеся фигурки, и беспокойно заерзал на сидении.

— Никак ваша дочка? — Андрей Сергеич, высказал догадку дядя Владя.

— Ах мать твою в демократию! Да они ж целуются! Ну я им! — и он наддал газу.

Фигурки распались, подхватили велосипеды и кинулись наутек по разбитой дороге, виляя между колдобинами.

Андрей Сергеевич жал на клаксон и газ, не слыша предупреждающих криков дяди Влади. Он видел краем глаза свою дочь, крутящую педали по правой обочине, и мальчишку, удирающего по левой. Ему хотелось догнать его и выполнить наказ жены: надрать ему задницу так, чтобы помнил всю свою жизнь. Андрей Сергеевич кидал свой внедорожник слева направо и снова влево, объезжая ямы, согбенная мальчишеская фигурка в коротких шортах стремительно приближалась.

И вдруг…

И вдруг перед капотом машины выросла Светка на своем велосипеде, заорал дядя Владя, пытаясь повернуть руль, заорал Андрей Сергеевич, но вместо того чтобы нажать на тормоз, нажал на газ, и… девичье тельце взлетело вверх, упало на капот, с деревянным стуком ударилось о лобовое стекло, скользнуло по нему и исчезло из виду. И только тогда дядя Владя, коленом отшвырнув толстую ногу мэра, вдавил своей ногой тормоз до самого пола. Машина взвизгнула тормозами, подпрыгнула и развернулась поперек дороги, накренилась — вот-вот опрокинется, но постояв на двух колесах долгое мгновение, будто в раздумье: опрокидываться или нет, решила не опрокидываться и бухнулась на все четыре. Андрей Сергеевич, не пристегнутый ремнями, еще раньше ударился грудью в подушку безопасности, затем сила инерции бросила его вверх, и он врезался головой в лобовое стекло. Однако больше всего досталось дяде Владе: он тоже не был пристегнут, но оказался в момент торможения между двумя сидениями. К тому же боком и едва держась за руль, и когда машина, взвизгнув тормозами, будто налетела на стену, всем телом своим вышиб стекло и вылетел на дорогу и какое-то время лежал, наблюдая, как она, развернувшись, нависает над ним, грозя раздавить, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Но машина пощадила человека, который за ней ухаживает, как иная мать не ухаживает за своим дитем, и не упала, мотор ее заглох, и сразу стало тихо.

И только потом послышался жуткий крик Пашки. Он безостановочно звучал на высокой ноте, разносясь по лесу, ввинчиваясь в голубое небо.

* * *

В это самое время на дороге со стороны казарм показалась старая «Волга»…

Глава 47

Осевкин после обеда с полчаса повозился с детьми. Дети вели себя с ним скованно, на ласку не отвечали, дичились, жались к матери. Не испытывая к ним особой привязанности, сославшись на занятость, он покинул детскую, поднялся на башню, потребовал себе чаю и принялся названивать: сперва на Комбинат, чтобы выяснить, как идет работа, потом связался с одним из своих снабженцев, отвечающих за поставку спирта, затем позвонил в Заведение и несколько минут слушал отчет о минувшей ночи сперва от Шахиншаха, потом от Катерины. Вроде бы все шло так, как и должно было идти, то есть ничего нового, ничего из ряда вон выходящего. И Осевкину стало скучно. Он некоторое время пялился в трубу на противоположный берег, но и там ничего новенького не разглядел. И решил ехать в город.

Переодевшись во все белое: полотняные брюки, рубашку-безрукавку, чтобы были видны накаченные бицепсы, белые легкие туфли с перфорацией, белые носки, он сел в свой внедорожник, велел:

— В Заведение! — и, откинувшись на спинку сидения, прикрыл глаза.

Возле ворот к его машине присоединилась машина с охраной.

В отличие от Чебакова, Осевкин в дороге отдыхал, ни о чем не думая. Да и о чем таком можно думать? Все думы уже передуманы, жизнь однообразна и привычна, как эта дорога, с ее елками, соснами, березами и прочими деревьями и кустами. То ли дело — прошлые годы: все время настороже, все время на адреналине. Зато потом, когда очередная опасность останется позади, можно развеяться на всю катушку, чтобы земле и небу было жарко. А сейчас? Даже развеяться — и то не с кем. Вокруг лишь какие-то жалкие людишки, которые смотрят тебе в рот, и тебе так и хочется плюнуть в лицо в-рот-тебе-смотрящему и насладиться эффектом, произведенным на него и других. За границу, что ли, смотаться? В тот же Куршавель, например? А что там может быть новенького? Черной икрой мазать жопы французским проституткам? А чем они лучше своих? А может, заняться политикой? Но для этого надо собирать соответствующую команду, потому что братки для такого дела не годятся, разве что набить кому-нибудь морду, кого-нибудь отправить на тот свет. Хорошо ли, плохо ли, однако времена изменились, мордобоем ничего не добьешься. Да и жаль тратить деньги, не зная, на что.

Скука.

Машина повернула на шоссе, ведущее в город. Осевкин краем глаза заметил, — или ему показалось? — что в той стороне, где в дачную дорогу вливается старая, идущая от военных казарм, что-то происходит. Он оглянулся — точно, что-то там случилось: стоят две или три машины, толпится народ. Но тут же машина охраны закрыла задний обзор.

— Стой! — приказал Осевкин шоферу. — Разворачивайся!