ба заносит на полуостров, чаще всего поневоле, как военных, например, Север может оказаться нелюбимым, некрасивым и опасным. Так и есть: такие пространства — не дай бог, сломается машина или вертолет — все, конец!
Но для тех, кому Север родной, нет ничего красивее: и в северную ночь, и в золотую осень, и летом.
В красоте ли этой, спасающей дело, но саами в тундре — другие. В тундре они не пьют, это все знают, они даже разговаривают там по-другому: красиво, плавно, уверенно.
И когда уже «малая цивилизация» ничего не может для саами сделать — ни вылечить от болезней, ни спасти от алкоголизма, — его отправляют обратно в тундру, и он там спасается. Вот так случилось с мальчиком-саами, Мишиным одноклассником, который из наркологической лечебницы вернулся обратно в интернат. Вернулся. И так, вернувшись, клея нанюхался, что чуть и не умер. И тогда «малая цивилизация» в лице единственного на многокилометровые пространства врача-нарколога решила: пусть уж лучше домой в тундру едет. Хоть и без образования останется, зато живой.
В общем, если Маше в интернате было порой худо, то для детей-саами эта жизнь превращалась вообще в мучение.
Маша очень хорошо запомнила один случай.
Однажды в третьем классе им, детям, учительница дала задание на уроке рисования: «Нарисуйте страну Вообразилию».
Стране Вообразилии полагалось уместиться на одной стороне листа — детей попросили сделать один рисунок. Все так и сделали: дисциплинированно втиснули свои мечты о горах шоколада, тропическом рае, синем море и кремлевских башнях в положенные пределы. Все, кроме Машиной соседки по парте, девочки-саами.
Эта девочка жила в интернате всего месяц, и ее Вообразилия нарушала границы: понадобились обе стороны листа. На одной она нарисовала то, с чем познакомилась месяц назад, когда ее привезли из тундры:
«малую цивилизацию» — нарисовала большого таракана (раньше она их в тундре никогда не видела)…
Насекомое, вероятно, здорово поразило воображение Машиной соседки, потому что занимало существенную часть листа и по размерам соперничало с изображением школы, скромно притулившейся где-то в уголке рисунка.
Кроме того, саами нарисовала некое серое всклокоченное существо — тревожное, сердитое, малоприятное. Очевидно, это был типичный представитель «малой цивилизации»… Чтобы не ошибиться, рядом стояла надпись: «человек».
Вкратце, в столбик, таким же серым фломастером были перечислены-нарисованы «плюсы» малой цивилизации: «апельсин», «яблоко», довольно противная на вид закорючка — «банан» — все эти лакомства явно проигрывали, на взгляд ребенка, с ягодой морошкой, за которой дома-то, в тундре, протянул руку, зачерпнул ладонью, сдунул листики и — полон рот.
Центральную же и главную часть листа занимала «Птица Белый глаз». Раскинув редкой красоты бело-синие в звездах крылья, птица пролетала над серым человеком и его «плюсами». Ее путь лежал на другую сторону листа, совершенно отдельную от первой. Там, в этой отдельно взятой Вообразилии, по синему — от края до края листа — озеру под малиновыми небесами (самый яркий фломастер из тех, что были в распоряжении) плавали птицы-лебеди, поскольку летом в тундре, если уж озеро, то непременно лебединое. Это еще из «Удивительного путешествия Нильса» известно, куда стремятся стаи водоплавающих…
Этой птицей и была сама девочка-саами. Она рассказала Маше, что когда-то в тундре она нашла раненую птицу, выходила ее, назвала Птица Белый глаз…
И теперь, тоскуя в интернате, девочка-саами вообразила себя ею, чтобы выбраться домой, на волю. Но птица ведь не девочка: взяла да и полетела!
Эту историю Маша рассказала своему жениху Бьерну Трольстену, и он был очень растроган.
Вообще Маша с большим знанием дела обсуждала с Бьерном проблемы саами.
Например, главная для судьбы каждого ребенка-саами закавыка была в образовании. Образование полагается дать. Нельзя не дать — без альтернативы.
Ради этого самолеты десятки лет подряд увозили детей-саами из тундры.
И они думали, что отдельная постель в интернатской спальне и всеобщее среднее образование — это и есть апофеоз счастья. Еще чуть-чуть, и вовсе наступит коммунизм.
А потом наступила перестройка, все стали ездить за границу, и оказалось, что для саами коммунизм уже наступил. Но только в Норвегии.
И не только, например, в норвежских саамских городах, таких, как Тромсе (местожительство Машиного ухажера Бьерна Трольстена), где колледж и все такое, а прямо в тундре и наступил.
Вот стоит в тундре одинокий дом, а в нем коммунизм: с сотовой связью, Интернетом, горячей водой, и не надо отрывать плачущего ребенка от матери и грузить в самолет с целью дать ему счастье и образование — прямо в тундре все и есть: и счастье, и образование.
Говорят, когда Финляндская губерния обретала независимость, мнение местного населения очень даже учитывалось. Например, приходили к какой-нибудь бабушке и спрашивали: ты где хочешь жить — на этом берегу реки или на том? И бабушка порой отвечала: да чего это я буду на тот берег перебираться, хлопотно больно, я здесь останусь.
А потом по реке прошла граница, и потомки ленивой старушки, оказавшиеся не в Финляндии, до сих пор эту ленивую бабушку вспоминают.
Информация — ценность самостоятельная. И если что и дала саами перестройка, так это именно информацию, потому что, выяснив, что такое коммунизм, саами лишились социализма — народной советский север обрушились перестроенные беды. Господдержка иссякла: и многое из того, что ездило, летало, работало, функционировало, остановилось, закрылось, разорилось, разрушилось. Жизнь сократилась до прожиточного минимума.
Вялые соображения масс о том, что воровать и продвигать реформы одновременно, по всей видимости, очень сложно, если не сказать правду — невозможно, никак не влияло на тех, кто из двух осуществляемых одновременно действий явно предпочитал первое.
После романтических ожиданий десятилетней давности: вот-вот и у нас будет, как в Норвегии, после десятка лет гаснущих и возрождающихся надежд — все яснее становился диагноз: впереди десятки лет стагнации, перебивания с хлеба на воду — «вялотекущая экономическая шизофрения».
И значит, нормальная жизнь недостижима, ускользая, как Птица Белый глаз.
Маша была женщиной неглупой и наблюдательной.
Возвращаясь из-за границы, она думала: технический прогресс сделал мир маленьким, людям не надо больше бросать естественную и благоприятную для них среду обитания, свою малую родину, и отправляться «за цивилизацией», преодолевая расстояния и скапливаясь в городах. Наоборот, цивилизация со своими достижениями, удобствами жизни, единым информационным пространством приближается к ним. Везде.
Только не в Октябрьском-27.
Поэтому русская красавица Маша Крамарова, вполне тянувшая на красавицу саами, решила вопрос однозначно.
Она вышла замуж за Трольстена и уехала с ним в Норвегию. А когда он умер, она унаследовала его счет и решила сменить наконец климат.
Возрождение народной самобытности саами, на которое положил столько сил Тролъстен, резко перестало вдруг волновать Машу. А выбрать климат помягче, ну, очень хотелось. Даже несмотря на все блага цивилизации. Север все-таки оставался севером и в Норвегии. А ей хотелось побольше лета. Туманов, лугов, дождей. И кипения жизни людского веселого муравейника. Таким городом она посчитала Амстердам.
Где Игорь Тегишев и явился ее очам на развороте популярного таблоида в сердце Европы — счастливый радостный отец красивой преуспевающей дочери!
Вот этого уже оставить без последствий было никак нельзя! Один раз она его уже простила. Хватит!
Хорошенького понемножку.
Жизнь так устроена, что человек пропадает на годы — и ни звука о нем, ни напоминания. А потом он вдруг густо, полосой, одну за другой начинает подавать о себе весточки. Он сам — или о нем.
Маша достала письмо, которое она получила некоторое время назад, но оставила тогда без внимания, поскольку чужие проблемы ее мало интересовали.
Но теперь она извлекла это письмо из кипы бумаг.
Оно было связано с ее молодостью и Игорем Тегишевым.
И Маша его отыскала.
Писала какая-то чокнутая… Писала из России.
Что-то случилось у них в этой стране, где все время что-нибудь да случается. Ну не могут жить спокойно, как все люди!
И сейчас стоило подумать над тем, что же все-таки такое там стряслось.
Если постарательнее вспоминать молодость и жизнь в Октябрьском, то можно, при большом желании, ответить на вопросы, которые задавала в своем письме эта несчастная.
Впрочем, ей-то Маша отвечать вовсе не собиралась. Машу интересовал он! И только он!
Поскольку это был, кажется, отличный шанс взять напроказившего, столь самоуверенного и довольного собой предателя за шкирку и потыкать, как котенка, в сделанную им когда-то лужу!
Марион хотела отпраздновать свою победу над Тегишевым, купив на его же деньги, полученные путем шантажа, билет на сверхзвуковой самолет!
Самолет, с борта которого избранные будут наблюдать затмение, не опасаясь туч и не завися от случайностей и погоды. Это великое затмение ученые обещали у же давно.
На самолете избранные приблизятся к Солнцу — станут к нему несколько ближе, чем остальные смертные! — и смогут увидеть, как оно, всемогущее, посылающее на Землю то благодать, то несчастье, станет на мгновения бессильным, потеряет свою способность вечно сиять — и превратится в черный круг… В черное солнце.
Это не было блажью и транжириванием денег. Марион теперь знала, что генерал Тегишев в состоянии оплатить ей такое развлечение.