– Нам бы хотелось снять несколько номеров.
Клерк выключил мерцательник, затем повернулся на стуле, чтобы поприветствовать нас. Это был маленький сутулый человек с очень широким и плоским лицом, похожим на круглую дверную ручку.
– Сколько?
– Два. Двухместные, расположенные рядом. Четыре номера, если у вас только одноместное размещение.
– Сколько ночей?
– Сколько понадобится.
Он развернулся к рядам ключей и ячеек для почты. Смотрел и мял подбородок, как будто мы попросили о чем-то очень трудном и беспрецедентном. К челюсти коротышки прилипли клочки бумаги с крошечными пятнышками крови, и от него исходил сильный, терпкий запах.
– Могу предложить два номера на восьмом этаже. Это самый верхний. Лифт идет только до шестого, дальше придется пешком. Минимальный срок проживания – трое суток. Деньги вперед.
– В номерах есть сейфы?
– Нет.
– Тогда нужно помещение для хранения наших вещей, предоставленное в исключительное пользование.
– Это будет стоить как третий номер.
– Добавьте к счету.
После небольшого торга – спровоцированного Прозор, у которой был нюх на несправедливые сделки, а также чувство собственного достоинства, не позволяющее поддаваться наглому обману, – сумма была согласована и пистоли перешли из рук в руки. Мы поднялись на единственном исправном лифте на шестой этаж, где раздался звонок перед тем, как со скрежетом открылись двери, а потом взобрались по скрипучей лестнице на восьмой, где наши номера располагались примерно посередине длинного, обшарпанного, сплошь в грязных разводах коридора.
Мы с Прозор заняли один номер, Фура – другой, где ей предстояло какое-то время быть полновластной хозяйкой. Договорились встретиться через тридцать минут.
Все оказалось не так плохо, как я опасалась. Краны журчали, трубы дребезжали, но в комнате было чисто и достаточно тепло, а также имелась горячая и холодная вода. Мы с Прозор сняли скафандры и с удовольствием смыли с себя основную грязь. Впервые за несколько месяцев мы находились в условиях настоящей гравитации, если не считать пребывания в шарльерах, и эта грязь облепила меня, как веснушки. На корабле никогда не бывает чисто, как ни старайся.
Мы надели нашу корабельную одежду, зажимая носы от запаха, которым она пропиталась, полежав в сундуке Страмбли. Я уже начала думать, что такой чудовищный смрад невозможно объяснить каким-либо телесным процессом и что Фура, должно быть, запихала туда еще и испорченные продукты.
Прозор подошла к окну и выглянула через жалюзи на балкон восьмого этажа. Я уловила ее задумчивость и поняла: она хочет что-то сказать, но ей нужно найти подходящие слова.
– Нам надо поговорить, – сказала она наконец.
– Мне тоже не понравилась эта часть, насчет вознаграждения.
– Рано или поздно придется докопаться до сути. Сдается, какие-то разумники решили вложить деньги, чтобы нас прикончить. Но я хочу поговорить не об этом.
– Значит, о мистере Каттле?
– Не стану отрицать, что он меня сразу встревожил. Напомнил Клинкера, другого ползуна, с которым довелось познакомиться, и думаю, у Фуры были похожие мысли. Не думаю, что он и есть Клинкер, хотя в нем точно есть что-то подозрительное. Для начала не мешало бы выяснить, что у него за дела с мистером Глиммери. Но и это не та тема.
Мимо проскользнул трамвай, синий огонек вспыхнул на тросе, высветив фигуру Прозор, похожую в ночи на манекен с растрепанным париком.
– Это скользкий момент, Адрана. Я даже не знаю, с чего начать. Речь идет о твоей сестре и о том, что случилось в больнице.
– Что?
Она помолчала, прежде чем ответить.
– Хотела бы я быть достаточно уверенной, чтобы сказать наверняка.
Трубы снова задребезжали, да так громко, что я догадалась: это Фура включила горячую воду в своем номере. Зато шум хорошо замаскировал наш разговор.
– Когда поднимали наши вещи, эти разумники держали корзину под контролем. Пока не ворвалась Фура, не оттолкнула людей Снида…
– И что?
– Я видела что-то между ее пальцами. Что-то вроде осколка стекла – осколка, желавшего, чтобы я забыла про него. И Фура резанула им по тросу, на котором держалась корзина.
– Считаешь, намеренно перерезала? – Я замолчала, понимая на каком-то уровне сознания, что это не может не быть правдой, но на другом пытаясь найти в услышанном изъян. – На ней был почти полный скафандр, как и на всех нас. Как она смогла спрятать клинок призрачников?
– Клинки призрачников не надо прятать, они прячутся сами. – Прозор отвернулась от окна и задумчиво нахмурилась. – Должно быть, она каким-то образом прикрепила его к жестяной руке, чтобы не бросался в глаза. В тот момент держала его здоровой рукой, в перчатке скафандра, а не в металлических пальцах. Если бы она прятала на левой руке, то потянулась бы за ним правой, верно?
– Но у нее уже отобрали нож.
– Возможно, она именно этого и хотела. Ложный след, так сказать.
Я подумала о том, как легко было бы Фуре спрятать клинок призрачника в левой руке, ведь все мы уже давно привыкли к этому протезу. Прозор права, оружие призрачника может лежать практически на виду, но взгляд соскользнет с него, как изношенный каблук ботинка с черного льда.
– Зачем ей это понадобилось? Она же пришла в ярость из-за случившегося.
Водопровод продолжал греметь, но Прозор по-прежнему настороженно поглядывала на соседнюю стену.
– Я могу назвать только одну причину. Она знала, что эти детали для нас ничего не стоят и их легко заменить. Но их отсутствие удержит нас от преждевременного отбытия.
– Мы отбудем, когда поправится Страмбли, и ни минутой раньше.
– Так-то оно так, но если со Страмбли все обернется… ты знаешь, о чем я… и если у нас не будет причины задержаться, почему бы не улететь при первой возможности?
Водопровод в последний раз громыхнул и затих. Сквозь стену я слышала, как Фура топает по расшатанным половицам.
– Почему она хочет, чтобы мы пробыли здесь дольше, чем необходимо? – спросила я, разумеется, совершенно невинно, потому что уже догадывалась, каким будет ответ – обязательно содержащим имя Лагганвор.
– У нее есть на то причины, просто она не считает нужным делиться ими с нами. Когда появился Сморкала и стало ясно, что здешние дела пошли хуже некуда, она могла забеспокоиться, что мы струсим и захотим убраться отсюда.
– Но в этом нет никакого смысла. Почему Фура хочет остаться? Я знаю, она втайне надеялась, что мы согласимся с ее выбором и полетим к Катромилу. Но мы проголосовали.
Прозор медленно кивнула:
– Это мы не видим смысла. Но у нее внутри мощный светлячок, а от него разумники делаются хитрыми и зацикливаются на вещах, которые не совсем реальны.
Она закрыла жалюзи и отошла от окна. Я села на кровать, стараясь изобразить достоверное потрясение и смущение от ее предположений.
– Я знаю, что ее состояние ухудшается, – сказала я. – Сама вижу, и меня это беспокоит. Но чем сильнее светлячок овладевает ею, тем меньше она видит причин, чтобы от него избавиться. – Я мысленно вернулась к человеку в золотой комнате, который корчился в конвульсиях на стуле, зажав в зубах обмотанную бечевкой палку. – Не хочу, чтобы с ней было как с Глиммери.
Прозор сидела лицом ко мне на своей кровати, сложив руки на коленях. Я вспомнила, какой колючей и неприветливой она была, когда мы впервые встретились, как мы с Фурой не произвели на нее впечатления, каким маловероятным казалось, что я смогу испытывать к ней теплые чувства. Теперь она мне вторая сестра, ближе, чем та, с которой у нас общая кровь.
– Ты бы мне сказала, если бы заметила в ней что-то еще?
Я едва не выложила все, что знала, о расшифрованных бортовых журналах и о человеке, которого искала Фура. В этом случае мы были бы друг с другом честны, но мне все равно пришлось бы объяснить Прозор, доброй и верной подруге, почему я до сих пор не доверила ей эту информацию.
Кажется, я даже втянула в себя дыхаль, готовая выпалить все это. Что бы ни говорила мне Прозор, я знала, что станет легче, когда я разделю с ней свой секрет.
Но я не смогла.
Повисло тяжелое молчание. Наконец Прозор поднялась на ноги.
– Пойду проверю, как дела у ее светлости.
Фура постучала в мою дверь. Сестра была одета для выхода: блузка, жилет, длинная юбка и сапоги. Она с явным удовольствием взлохматила волосы, и вокруг ее головы и плеч возник непокорный черный ореол.
– А где Прозор? – спросила я, когда поняла, что она одна.
– Спустилась, чтобы найти нам столик. Если повезет, еще и первую порцию выпивки закажет. Держи. – Фура бросила мне мешок для белья, который я поймала машинально, как будто мы играли в мяч в длинном верхнем коридоре нашего старого дома. – Подарочек для тебя.
Я развязала шнурок, и на меня обрушился запах.
– Смердит ужасно – даже хуже, чем другие мешки. Я-то думала, что ящик так воняет из-за раны Страмбли.
– Страмбли, конечно, не сделала дыхаль свежее, но я немного подсобила, чтобы те разумники не слишком приглядывались к содержимому. И ведь сработало. – Она усмехнулась, чрезвычайно довольная собой. – Пришлось урвать минутку, чтобы побыть с ней наедине, когда Эддралдера не было рядом, но этого хватило.
– О чем ты?
– Открой мешок.
Я впустила ее, оставив дверь приоткрытой, и вывалила содержимое мешка на кровать. Несколько предметов нижнего белья, достаточно заношенных, чтобы никому не захотелось рассмотреть их повнимательнее, но это всего лишь камуфляж для главных предметов. Таковых было два: черный мешочек размером с колоду карт, с полупрозрачным прямоугольным выступом на одном конце, и компактная серая коробка, которая в другой жизни могла бы вместить некоторое количество драгоценностей или косметики, но теперь, подумалось мне, служила какой-то более темной цели. Сначала я осмотрела мешочек, вынула полупрозрачное вещество.
И сразу узнала его.
Недостаточно, чтобы сколотить состояние, но все же красивый кусок, и лучше, чем грубый предмет, который Фура прихватила с корабля Труско. Это был смотровой камень, одна из старейших реликвий, известных космоплавателям, которую можно обнаружить во всех шарльерах. Предполагалось, что камни были созданы во время Второго Заселения.