Откровенное признание. По крайней мере, теперь уже нельзя отрицать вашу связь.
Я и не отрицаю. Но клянусь, что мы не хотели вам навредить так, как это случилось.
Видишь ли, Адрана Несс… Я почти верю тебе. Я читаю кости достаточно долго, чтобы изучить некоторые тонкости нашего необычного ремесла. И я думаю, что в какой-то мере научился чувствовать характер того, кто безмолвно произносит все эти слова. Ты, кажется, твердо убеждена в своей невиновности… и этого почти достаточно, чтобы я усомнился в нашей собственной позиции. Да, я тебе почти верю.
Я скажу тебе всю правду, какую знаю. Мы использовали поглотитель, чтобы получить элемент неожиданности, и мы намеревались привести в негодность ваши внешние паруса. Знай мы о втором корабле, клянусь, мы бы так не поступили.
Вот оно. Какое коварство. Ты действительно веришь в то, о чем говоришь. Вероятно, тебе солгали. Такое возможно?
Нет. Я в точности знаю, что произошло. И я сожалею – искренне сожалею. Я теряла друзей в бою, и я знаю, как это больно. Ты должен мне поверить: мы никогда не желали сотворить такой ужас с другой командой.
Даже в отместку за собственного раненого?
Даже ради этого. Скажи, как тебя зовут. Я, можно сказать, назвала собственное имя. Окажи любезность, поделившись своим.
Любезность, Адрана Несс? Разве кто-нибудь из вашей команды смеет на нее рассчитывать? Ладно, я назову тебе свое имя. Но только потому, что эта информация не имеет никакой ценности, ведь скрывать мне нечего, и думаю, будет неплохо, если мое имя окажется среди тех, что зазвучат в твоей голове, когда вас будут расстреливать или как-то иначе казнить. Я Часко, чтец костей на службе у капитана «Белой вдовы» Рестрала, и я надеюсь, что подыхать вы все будете так медленно, как заслуживаете.
Его слова – его безмолвные слова – ранили меня в самое сердце. Пришлось бороться с собой, чтобы не отключиться от черепа в ту же секунду. Я сжалась в дрожащий комок, всей душой желая оказаться в другом месте и в другое время, но только не здесь. Зная, каково это – быть целью жгучей ненависти, заслуженной, но при этом полностью лишенной какого-либо намека на личное отношение.
Но я осталась подсоединенной к черепу.
Я сожалею, Часко. Хочешь верь, хочешь нет. Мы не желали вам зла.
Даже после того, как я отключилась, казалось, голос все еще звучит у меня внутри, слова повторяются снова и снова, произносимые таким же бесчувственным тоном, как и вердикт, озвученный в любом зале суда.
Я знала, что должна думать о ценности черепа для нас, быть довольной его состоянием и тем, что он вполне нам по карману. Но я не могла заставить себя заняться чем-то столь прагматичным, как покупка черепа, тем более что наш старый все еще функционировал. Я чувствовала себя выпотрошенной, как будто от меня осталась лишь тонкая и хрупкая оболочка. Если бы я знала о случившемся только то, что знал Часко, сама бы себя презирала.
Такой самокритики я бы мало кому пожелала. Легко согласиться с тем, что тебя ненавидят, при условии, что ты уверен: другая сторона пришла к такому суждению на недостаточных основаниях, либо из-за какой-то беспочвенной обиды, либо из-за логической ошибки. Куда труднее – несравнимо труднее – беспристрастно проанализировать доказательства против себя и прийти к выводу, что да, ненависть небеспричинна.
Я вышла из магазинчика, сохранив ровно столько душевного равновесия, сколько потребовалось, чтобы внести добавочный залог – пусть придержат череп день или два, – а потом поняла, что потеряла всякое желание идти за другими предметами из списка. Я пустилась в обратный путь, к Шайн-стрит, едва помня о том, что не следует наступать в лужи, а затем, уверенная в своем чувстве ориентировки, попыталась срезать путь, свернув на одну из примыкающих к главному проспекту улиц. Эти улочки даже днем были мрачными, и серые здания нависали надо мной, все сильнее сдвигаясь, будто тиски. Я поняла, что за мной следят. Позади раздавались чьи-то шаги, причем украдкой вторили моим на нескольких поворотах, так что я, свернув еще пару раз, убедилась: это не совпадение.
Я нырнула в узкий проход и развернулась, чтобы встретить своего преследователя. Свободную руку сунула в карман куртки, нащупала пистолет, вытащила его.
В поле зрения появилась фигура и резко остановилась передо мной. Разумеется, это был мистер Снид – не стоило удивляться. Его правая рука была глубоко засунута в карман. Левой рукой он дотянулся до комка слизи, который свисал с носа, словно украшение, снял его двумя пальцами и фыркнул при этом. Слизь образовала между пальцами мерзкую серебристую паутину, и он сунул испачканную руку в карман.
Мне стоило сообразить, что это был отвлекающий маневр. Правой рукой он выхватил пистолет – крупнее и грознее моего – и нацелил мне в грудь.
– Миленькая у тебя пугалка. Прямо билет на прогулку по этим малопользительным для здоровья кварталам. Откуда такая изящная штучка?
Волевой пистолет был у меня в руке, но я почти не целилась. Я хотела только показать, что у меня есть средство самозащиты. И тут мое настроение коренным образом изменилось. Я вдруг решила, что ненавижу мистера Снида и хочу причинить ему непоправимый ущерб. Эта ненависть вливалась в меня с просветляющей силой. Так проявлялось влияние Босы, и это было достаточно тревожно, даже с учетом того, что я все больше привыкала к ее эпизодическим пробуждениям внутри меня. Но теперь этот осколок ее сущности обрел дополнительные средства выражения. Быстрый рывок – и мое предплечье поднялось так, что волевой пистолет уставился мистеру Сниду точно в лоб. В следующий миг я почувствовала, что некая сила овладела костями и мышцами, удерживая цель так же твердо, как если бы все мое тело было искусно сконструированной артиллерийской платформой.
К этому моменту мистер Снид должен был выстрелить, но, похоже, внезапность и четкость моего резкого движения достаточно сбили его с толку, чтобы лишить преимущества. Он сделал осторожный шаг назад и немного вправо и начал опускать оружие. Дуло волевого пистолета постоянно глядело ему в лоб, перемещаясь так же уверенно, как если бы невидимые руки поддерживали и направляли мои собственные.
– Чего ты от меня хочешь, Снид? – спросила я высокомерным и властным тоном.
– Просто присматривал за вами, вот и все. И в мыслях не было причинить вред.
– Крадучись за мной с пистолетом?
– На случай, если бы к вам пристали, подстерегли или что-нибудь в этом роде. – Теперь он говорил быстрее, мелькали плохие коричневые зубы. – Я зашел за этот угол, не зная, что увижу, так что стоило быть готовым, так сказать. Если вам показалось, что я преследовал, то это не так.
Я сохраняла повелительную интонацию:
– Зачем ты убил мистера Каттла, Снид? Я думала, он работал на тебя и Глиммери.
– Мистер Каттл неудачно поскользнулся, только и всего. – Он вытащил другую руку из кармана и пошевелил пальцами, нервно показывая, как поскользнулся Каттл. – У инопланетян плохо получается бегать по ступенькам. Несчастный случай был неизбежен.
– А потом ты случайно наступил на его труп. Думаю, ты нажил себе врагов среди ползунов – мистера Скрэббла и мистера Фиддла. Разве это было мудро?
– Они знают, с какой стороны намазан маслом их хлеб. Ползуны не раскачивают лодку, в которой сами сидят.
– Мне они показались очень расстроенными, Снид. Думаю, ты перегнул палку. Но я все еще не знаю, почему ты убил Каттла.
– Кое-кто слишком много о себе возомнил, мисс, и надо было напомнить, кто здесь главный. Такое часто случается. Не то чтобы я признавал свою виноватость.
Мой палец зудел на спусковом крючке. Я превратилась в троицу, моя свободная воля разделилась между пистолетом, Босой и тем, что осталось от моего самообладания. Я отлично понимала, что два молчаливых партнера в этом причудливом единении были сообщниками, побуждавшими меня завершить акт, который начался, когда я выхватила пистолет.
– Я бы на твоем месте уматывала отсюда, – грозно сказала я, пытаясь разогнуть палец и вернуть себе власть над рукой.
Немыслимым усилием воли я отвела ствол от головы Снида, но тут мой палец покорился оружию.
Из ствола вырвался энергетический импульс, нечто вроде розоватого плевка. Он ударил в водосточную трубу и аккуратно ее разорвал, опалив стену.
Затем пистолет вновь нацелился на мистера Снида, который, должно быть, к тому времени вполне убедился в моей серьезности. Подняв руки, держа свое оружие на большом пальце, он, спотыкаясь, попятился. Глаза у него были большие, умоляющие и жалкие, как у побитого пса.
Я пыталась делать то же, что и всегда, – сдерживать Босу, погружаясь в искусственную безмятежность. Наполнила разум приятными образами. Подумала о миленьких мелодиях, о красивых тканях, о ежедневных актах нежности и милосердия. Я обрушила на свой череп подобие тарана – такая прорва тошнотворных приятностей не оставит места для жестокости и жажды мести.
И вдруг я почувствовала, что ее влияние ослабевает; ненавистная сущность отдалялась, как будто я смотрела на нее через подзорную трубу, перемещая фокус на максимальное расстояние. Боса во мне уменьшалась, но не исчезала полностью.
Тихий далекий голос произнес: «Признайся, ты же не хочешь избавиться от меня полностью? Только не сейчас – ты же видишь, как я могу быть тебе полезна».
– Ты не часть меня, – прошептала я. – И никогда ею не будешь.
Палец на спусковом крючке снова зачесался. Но когда мистер Снид завернул за угол, пистолет как будто отпустил меня, рука ослабла. Я подождала несколько мгновений, прислушиваясь к удаляющимся шагам: судя по звуку, Снид перешел на бег.
Убедившись, что он меня не тронет, я вернула волевой пистолет в карман. Я одновременно ненавидела и дорожила им; хотела растоптать и прижать к груди, как подарок от любимого.
Несколько мгновений я стояла неподвижно, собирая остатки самообладания. Меня трясло.