Даже в этот момент существование каменного мирка оставалось гипотетическим. Где-то в Собрании, забытая в каком-нибудь пыльном дневнике или потрепанном временем бортовом журнале, возможно, хранилась запись о крошечном темном теле, обращающемся вокруг Старого Солнца. Однако нигде на «Мстительнице» не было такой записи, кроме строчки внутри шарика, невинной стекляшки. Если бы наш корабль захватили – обезоружили и взяли на абордаж у Колеса Стриззарди или по пути к Скряге, – никто бы ничего другого не обнаружил. Я не сомневалась, что Боса запечатлела соответствующую информацию в своей памяти и что она сделала это много тел назад, а потом тайна переходила от одного мерзкого воплощения к другому, как фамильная реликвия или проклятие. И все же ясно, что из всех своих оперативных секретов именно этот она хранила ближе всего к сердцу.
Я верила, что Скряга существует. Как же мне хотелось, чтобы это было не так! Чтобы мы и слыхом не слыхивали ни о каком кладе и чтобы моя сестра не сходила с ума, мечтая добраться до пистолей. Но поскольку мне так сильно этого хотелось, я нисколько не сомневалась: Вселенная обязательно устроит мне подлянку и Скряга окажется не вымыслом.
Когда мы находились в пяти неделях пути от Колеса и всего в двух неделях от предполагаемого места назначения, Фура решила включить подметалу дальнего действия на максимальную мощность, чтобы поймать эхо находящегося впереди камня. Или отсутствие эха – как бы я этому обрадовалась. Но более мудрые головы одержали верх. Локационный импульс мог сообщить о нашем местоположении охотникам, поэтому Фуру убедили подождать еще неделю и поискать камень лучом гораздо меньшей мощности.
Это была самая тяжелая неделя нашего путешествия – мучительно тянулись часы, нервы были измотаны до предела. Я никогда не видела свою сестру такой напряженной, как в те дни.
Я плохо спала, мне снились кошмары, и все они были связаны с Часко. Я снова оказывалась в комнате костей, и череп присутствовал – поврежденный или исправный, в зависимости от гибкой логики подсознания, – и я все уговаривала Часко отказаться от преследования. Иногда мне это удавалось, и таким образом я сохраняла ему жизнь, и испытывала обманчивое временное блаженство сновидца, пока не возвращалась в жестокую явь. Но в половине случаев мне приходилось разделять его мучения. Я выныривала из сна с тяжким ощущением, что Часко все еще здесь, бестелесный, но осознающий, и понимала, что дальнейшие попытки заснуть бесполезны.
Я лежала неподвижно, прислушиваясь к знакомым корабельным звукам. Если бы ночной кошмар вынудил меня закричать, кто-то ответил бы бормотанием или ворчанием, раздраженный тем, что я нарушила его покой. Однажды ночью мне приснился особенно яркий сон про Часко, однако разбудили меня свидетельства чужих мытарств.
Я поняла, что это рыдание и оно раздается где-то близко.
Я нашла свою одежду и двинулась в полумраке по спящему кораблю. Сурт дежурила в обзорной рубке, а остальные спали – чередование ночных и дневных вахт было одинаковым для всех. Однако я слышала не Сурт. Это были мужские рыдания, и они доносились из комнаты доброты.
– Доктор Эддралдер, – сказала я тихим, мягким голосом, объявляя о своем приближении к двери.
Он сидел, пристегнутый ремнями к креслу, низко склонившись над магнитным столом. Лекарства и инструменты, всегда тщательно расставленные и разложенные, валялись перед ним в диком, непристойном беспорядке. Мы шли под парусами, поэтому гравитация была слабой, но я легко могла поверить, что содержимое его шкафов и ящиков взорвалось в невесомости, такой хаос там царил. В руке у врача был шприц, до середины заполненный темно-зеленой жидкостью. Игла уже проткнула кожу на левой руке, и я подумала, что еще секунда, и он бы нажал на поршень.
– Адрана? – проговорил он с легким удивлением. – Я не хотел тебя беспокоить. Я должен извиниться.
Он не смотрел на меня.
– Что вы делаете, доктор?
Он не пошевелился. Шприц оставался вонзенным в плоть, а палец лежал на поршне.
– Она ни в чем не виновата. Ты ведь понимаешь это? Меррикс не несет никакой вины за все, что случилось.
Я накрыла его руку своей, осторожно отвела. На коже осталось алое пятнышко.
– Почему вы решили покончить с собой?
Он обдумал мой вопрос. Его длинное лицо, которое я теперь видела лучше, было мокрым от слез.
– Я выполнил свою непосредственную задачу. Ваша коллега… Страмбли… полностью восстановится… наверное. В любом случае, я сделал для нее все, что мог. Есть предел моим способностям. Что касается Меррикс, то, я думаю, она хорошо впишется в вашу компанию. Я уже чувствую, что она избавляется от влияния Глиммери. Если бы я мог то же самое сказать о себе.
– Сможете, – сказала я, убирая шприц в ящик, выбрав тот, что подальше от врача. – Вы должны справиться. Вы делали очень плохие вещи, доктор Эддралдер, и это не может быть прощено или забыто. Это навсегда останется с вами. Но я не собираюсь рассуждать о том, что вы не должны были так поступать. Ваш единственный настоящий грех – чрезмерная заботливость. Вы оказались под властью злодея, и он превратил вашу доброту в оружие. Более слабый человек пожертвовал бы Меррикс и отвернулся от пациентов в больнице. Вы этого не сделали.
– Ты даже не представляешь, что он заставлял меня делать.
– Мне все равно. С этим вам предстоит разбираться самому, в ваших ночных кошмарах. Мое суждение ничего не изменит, не облегчит бремя. Но вот что я скажу. Вы хороший человек, и вы нужны нам. Всем, кто летит на борту этого корабля.
Он поднял лицо и посмотрел мне в глаза так, будто за моими словами могла скрываться жестокая ловушка.
– Хотел бы я верить, что ты и впрямь так думаешь, Адрана. Я желаю этого всем сердцем.
– Оставайтесь с нами, доктор Эддралдер. Ради Меррикс, но не только. Впереди… ждут неприятности. Я в этом уверена.
– А если я и есть источник этих неприятностей?
– Едва ли. Но вам предстоит испытание. Лечением Страмбли вы не отделаетесь. – Я сделала паузу, испытывая извращенную радость оттого, что думаю о чем-то, кроме Часко и Лагганвора, и оттого, что проблемы этого человека затмевают мои собственные. – Если хотите уменьшить пятно на совести, действуйте во благо команды.
– Я ей не нравлюсь. Лагганвор никогда не будет мне доверять.
– Он ваш капитан, доктор Эддралдер?
– Нет, – задумчиво произнес он.
– Вот именно. Я капитан Адрана Несс, и я вам доверяю. Доверяю, потому что… – Я помолчала, печально качая головой. – Я хотела сказать, что мы друзья. Но думаю, для этого слова еще не пришло время.
Мы собрались на камбузе. Сурт уже была там, на столе перед ней лежал мешочек, прижатый магнитным полем того, что находилось внутри.
– Не могу поверить, что я первая это заметила, – сказала она, обведя нас взглядом и задержав его на Фуре. – Но похоже, что так и есть, иначе сообщил бы кто-нибудь другой.
– О чем сообщил? – спросила я.
Сурт развязала шнурок и сунула руку в горловину мешочка. Послышался звон, и она достала пистоль, один из ее собственных, положила на стол перед нами.
– Я изучила узоры из переплетающихся прутьев на его поверхности. По моим прикидкам, это пистоль в сотню мер. Не целое состояние, но все равно приятно такую штучку положить в карман.
– И что же? – спросила Страмбли.
– Проз, – сказал Сурт, – будь любезна, выключи подметалу и трещальник. Я уже закрыла жалюзи на окне, обращенном к Солнцу, но все равно слишком светло.
Прозор всегда была рада выполнить просьбу, высказанную столь дружеским тоном. Она подошла к консолям оборудования и щелкнула рубильниками, отключив питание. В рубке стало тихо. Приборы погасли, теперь светился только плющ, причем тускло – побеги, расползшиеся в этой части корабля, уже почти закончили вегетацию – они покрывались пятнами и увядали, что было характерно для старых сортов. От плюща мы почти не зависели – исправное оборудование давало света с избытком. Еще сиял светлячок Фуры, но его вклад в освещение был ничтожен.
– Надеюсь, в этом есть какой-то смысл, – произнесла Фура.
– Есть, кэп, – кивнула Сурт. – И он у вас прямо перед носом… Я хотела сказать, посмотрите на стол.
Пистоль тоже светился. Видимая сторона и в особенности решетка из прутьев отливали желтизной. Это был более холодный, нездоровый оттенок света, чем тот, который исходил от плюща или тела Фуры.
– Я не знаю, когда это началось, – сказала Сурт. – Но думаю, не так уж много дней назад. Может быть, меньше суток. Иначе я бы заметила – я достаточно часто их пересчитываю. И не только этот пистоль, но и все, что у меня в кошеле, и вообще все, что у меня есть, светятся одинаково. Взгляните сами, если не верите.
В этом не было необходимости. Такое же свечение исходило из горловины мешочка, образуя на потолке расплывчатое желтое пятно.
– Надо бы проверить все наши монеты, – сказала я.
– Не стоит, – равнодушно возразила Фура. – Эффект широко распространен. Мои пистоли он тоже затронул. Я это заметила пару вахт назад.
Я постаралась сдержать голос:
– А почему не сообщила?
– Мне нечего было сообщить, кроме очевидных выводов, которые мы все способны сделать. Пистоли, летящие на «Мстительнице», почувствовали пистоли, хранящиеся в Скряге. Я права, Лагганвор?
– Трудно было бы утверждать обратное.
– Почему ты не сказал нам, что так произойдет? – спросила я.
Что-то напряглось в его лице.
– Такого эффекта я еще не видел. Это правда, что мы побывали здесь несколько раз в период моей работы. Но пистоли не лежали где попало, Боса хранила их подальше от нас, в трюмах, уложенные в коробки, ящики и мешки. Никому из нас она не платила жалованья и не разрешала держать призовые деньги в каютах.
– Ты выполнял ее поручения, – сказала я. – Она давала тебе на это деньги.
– Да, когда мы возвращались в Собрание или находились вблизи от него. Возле Скряги – ни разу.
– Похоже на правду, – сказала Прозор.