Трещальник воспроизвел еще два сигнала.
– Это разрешение. Продолжайте на свое усмотрение, капитан Несс. Видите три больших кратера, расположенные примерно по прямой? Между вторым и третьим есть посадочная площадка, и уже можно разглядеть точку входа.
Фура включила тормозной двигатель.
– Нас тянет к нему.
– Там есть поглотитель. Радуйтесь – внутри Скряги двигаться будет гораздо легче.
После нашего экстремального приближения к голому поглотителю мысль о том, что один из них надежно заперт внутри мира – даже мертвого камня, вызывала неприятную дрожь. Теперь я поняла, что наше существование сопряжено со многими странностями, и то, что я когда-то считала экзотичным или тревожащим, на самом деле было обыденным, особенно если сравнить с сомнениями и вопросами, которые теперь свободно бродили у меня в голове.
Мы приземлились целыми и невредимыми. Если гаусс-пушки и существовали, а не были плодом воображения Лагганвора или дезинформации, то мы их не увидели. Но к тому времени ни у кого из нас не было серьезных оснований сомневаться в его правдивости. Пистоли сияли, Скряга говорил с нами, и обещанная посадочная площадка оказалась на указанном месте.
Если внутри Скряги и был поглотитель, то не из самых мощных. Сила притяжения на поверхности была вполовину меньше, чем на Мазариле, а диаметр этого мира составлял одну четвертую от диаметра нашей родины. Интересно, какой была жизнь, когда на каждом камне вокруг Старого Солнца (впрочем, в те времена не такого уж старого) расселились люди? Даже не вообразить. Даже сейчас очень нелегко уследить за двадцатью тысячами заселенных миров. Сомневаюсь, что хотела бы жить в те далекие времена, когда целый мир был такой же пылинкой в космосе, как и единственный человек в толпе. Мазариль не назовешь самым цивилизованным и оживленным местом в Собрании, но все же очень многие что-то слышали о нем или знали кого-то, кто однажды посетил его. Лучше жить на развалинах империи, подумала я, и надеяться, что тебя запомнят, чем затеряться среди множества блистающих пылинок.
Закрепив катер, мы проверили скафандры и вышли наружу. Трудностей не ждали, но на всякий случай захватили кое-какое режущее и вскрывающее оборудование, топоры, фонари и прочий инвентарь, распределив его поровну.
Фура несла кошель пистолей. Они сияли желтым уже несколько дней, но в последние часы интенсивность излучения возросла, свет уже проникал сквозь ткань. Этот мешочек всегда был у Фуры под рукой, у нее вошло в привычку регулярно проверять содержимое.
– Так нагло они еще не светились, – сказала сестра.
На забрале ее шлема приплясывали желтые блики.
В Скряге не было дыхали, что облегчало проникновение в него и выход, – не нужно возиться с герметичными дверьми шлюзов. Если это и впрямь имущество Босы – а я была близка к тому, чтобы в это поверить, – то ясно, что она не создала тут дом или убежище, а всего лишь вырыла ямку, которой можно доверить фамильные драгоценности. Она прилетала, перегружала добычу, возможно, забирала мелкие суммы, которые иногда требовались для деловых операций, и отчаливала, проведя в объятиях Скряги самый минимум времени.
И мы поступим аналогично, если я не ошиблась в намерениях сестры. Убедимся в том, что попали, куда хотели, оставим тут часть своих пистолей, заберем необходимые припасы и улетим. Вне зависимости от того, удовлетворит Фура свое любопытство или нет, пройдут месяцы, если не годы, прежде чем мы вернемся. Нам достаточно знать, что Скряга существует, что теперь он наш и мы можем посещать его, когда заблагорассудится.
Сделав примерно двадцать шагов по наклонному туннелю, где не было освещения, если не считать наших фонарей и пистолей, мы вышли в большой зал, оказавшийся пустым, если не считать двух примечательных предметов. Вторым предметом была тележка, но о ней чуть позже; сначала расскажу о первом.
Это был пьедестал, торчащий из круглой дыры в земле, опутанный проводами и кабелями, как побегами особо плодовитого светового плюща. Провода и кабели уходили в пол, и разумно было предположить, что там они расходились к сенсорам и защитным устройствам Скряги. На пьедестале, словно огромное пресс-папье, лежала стеклянная полусфера, в которой что-то тускло мерцало. Это явно был робот – точнее, голова робота. В эстетическом отношении он был не лучше и не хуже нашего собственного робота. Но если Паладин заменил старое тело на прозрачные конечности и приборы дальнего действия, установленные на паруснике, тем самым расширив возможности движения и восприятия, то этот бедолага торчал в скале, как пробка в бутылке. Скряга не мог двигаться по собственной воле; ему было суждено лететь по орбите в соответствии с законами небесной механики, и никак иначе. Он также не мог общаться, разве что в очень ограниченном смысле – допрашивая корабли, которые отваживались войти в его зону действия. И единственным средством физического воздействия, если верить Лагганвору, была стрельба из гаусс-пушек – гипотетическая защита, которая, возможно, никогда не будет востребована.
Было время, когда столь бедственная ситуация не тронула бы мою душу. Чем для меня были роботы, если не глупыми, неуклюжими реликтами прежних эпох? Я не уважала Паладина, когда мы были моложе, и каким же болезненным оказалось открытие, что мои предубеждения были совершенно ошибочными. Роботы должны были стать нашими союзниками, а не слугами. И навязать мыслящей машине такое бытие – такое убогое, ограниченное существование, без надежды на облегчение или улучшение, – разве это не ужас, сравнимый с тюремным заключением? Ведь даже самый ничтожный узник может тешить себя надеждой на смерть, когда все остальные надежды отняты.
Но с этим бедным роботом все иначе. Его бытие – тоскливая вахта длиной в жизнь. Все равно что запереть человека в темной камере, приковав цепью к полу, и давать ему одну и ту же черную работу – до самого конца.
– Ты меня слышишь? – спросила я на общей трещальной волне. – Я Адрана, а это Фура. Вот еще два наших друга – Прозор и Лагганвор. Мигни огоньками, если понимаешь, машина. Если мы можем тебе помочь, мы это сделаем.
Ничего не произошло. Тусклое мерцание продолжалось. Огни в голове Паладина были намного ярче и активнее по сравнению с ним. Может быть, этот робот изношен, у него ослабли высшие психические функции? Или, не нуждаясь в блоках своего мозга, отвечающих за речь, способность общаться и поддерживать товарищеские отношения, он их отключил, воспользовавшись единственным доступным способом облегчить свое положение?
– Не слишком его жалей, – посоветовала Фура. – Мы не знаем, сколько кораблей погибло под огнем его пушек только потому, что подошли слишком близко к этому камешку.
– Робот не виноват в том, что она его таким сделала, – возразила я.
Фура пристегнула к поясу кошель с пистолями, затем отцепила топор. Я напряглась, ожидая, что сестра воспользуется им, но она протянула топор мне.
– Если тебе из-за него так грустно, ты знаешь, что делать.
Мерцание усилилось. Это все еще не было похоже на Паладина, но огни определенно засияли ярче.
– Кажется, он нас ощущает. – Я прикоснулась перчаткой к стеклу. – Ты слышишь меня, робот? Моргай посильнее.
Теперь сомнений не было. На каком-то уровне робот реагировал. Он распознал наше присутствие и смог понять мои слова.
– Мы можем помочь? Моргни два раза, если да, один раз – если нет.
Огни мигнули дважды.
– Отлично, – сказала я. – На нашем корабле есть женщина по имени Сурт, в ее силах оказать тебе помощь. Есть и робот, Паладин, которому помогла Сурт. Мы можем забрать тебя отсюда…
Огни мигнули.
– Не хочешь?
Ответа не последовало. Должно быть, я неудачно сформулировала вопрос и любой ответ на него был бы двусмысленным. Сглотнув, я начала снова:
– Мы можем тебе помочь?
Да.
– Переместив тебя?
Нет.
– Хочешь остаться тут?
Нет.
– Ты не хочешь переезжать, но и оставаться тоже не хочешь. Ты это имеешь в виду?
Да.
Я оглянулась на спутников.
– Значит… ты хочешь, чтобы тебя уничтожили?
Да.
Да, да, да.
– Прости, – сказала я, отделяя свои чувства от поступка, который собиралась совершить. – Мне очень жаль, но я понимаю. Ты не должен винить себя за то, что она заставляла тебя делать, понимаешь? Ты этого не заслужил. И надеюсь, что ты испытаешь некоторое облегчение…
Лагганвор осторожно коснулся топора, когда я уже замахнулась им.
– Мне кажется… стоит немного подумать.
Робот моргнул: нет, нет, нет.
– Я дала обещание.
Лагганвор ответил мне мягко, но со спокойной и убедительной властностью:
– Вообще-то, не дала – я слушал. Но важнее то, что мы понятия не имеем, что случится, если отключить робота, и я ручаюсь, что он сам немного об этом знает. Нельзя рисковать, пока не обезвредим гаусс-пушки. А еще Сурт захочет изучить его как следует, да и Паладин – ради нашей же безопасности.
– Разумник дело говорит, – сказала Прозор. – Разбить эту жестяную башку, может, и было бы гуманно, но не обязательно по отношению к нам.
Лагганвор забрал у меня топор и вернул его Фуре.
– Прости… – повторила я, но уже с другой интонацией, извиняясь за свою слабость, а не за силу.
– Это правильно, – пробормотала Фура, как будто я нуждалась в ее одобрении. – Оставим его… на время. Мы знаем, как надо поступить, но не будем спешить с этим. – Она взвесила в руке свой кошель с пистолями. – Вот что важно, вот ради чего мы пришли, а не ради того, чтобы избавить какого-то робота от страданий.
В туннеле были рельсы, уходящие вдаль в ярком свете наших нашлемных фонарей. В дальнем его конце, как я уже упоминала, стояло что-то вроде тележки – плоская платформа на маленьких колесах, достаточно длинная и широкая, чтобы на ней поместилась вся наша компания, с вертикальной металлической стойкой впереди. К стойке крепился пульт с рычагами управления лебедкой и тормозом – вроде того, что у трамваев на Мазариле.
Мы рассматривали тележку минуту или две, и ее устройство не показалось нам сложным. Лебедка предназначалась для того, чтобы с помощью длинного троса тащить тележку вверх по склону, а тормоз – чтобы тележка могла без разгона скатываться обратно.