– Они поют, – сказала Фура, повысив голос.
Свист звучал все громче. Я взялась за ручку настройки – ослабить громкость динамиков. Прозор и Лагганвор поступили так же.
Свист остался прежним. Он раздавался внутри скафандров, возможно, в наших головах, и мы не смогли от него избавиться, заглушив трещальники. Он делался все неприятнее, ощущения уже граничили с болезненными.
– Они не поют, детка, – сказала Прозор. – Они вопят.
– Отправьте их обратно! – выкрикнула я и немедленно закрутила колесо лебедки.
Тележка двинулась вниз по туннелю, но едва ли быстрее, чем поднималась. Я думала, что теперь, когда вес работает в мою пользу, потребуется меньше усилий, но в механизме был какой-то тормоз или регулятор, не позволявший тележке разгоняться.
Высота и интенсивность свиста продолжали нарастать. Мне случалось испытывать любопытные и тревожные слуховые феномены, находясь под воздействием костей, но здешний шум был совсем иным. Казалось, не один источник звука, а сразу несколько зазвучали в унисон, отчего эффект многократно усилился. И хотя я знала, что его производит скопище металлических пистолей, у которых нет ни разума, ни чувств, я не могла оспорить вывод Прозор. Это не было пением. Это был ужасный плач, коллективное страдание, все оттенки печали, сожаления и отчаяния, и прежде всего боли, такой огромной, что даже Вселенная ее не вместит; и все это сосредоточено здесь, в этом подземном зале.
Свист был уже невыносим. Лагганвор упал на колени, отпустив лебедку. Прозор все еще пыталась загнать тележку в туннель, но та, как и моя, ползла слишком медленно, чтобы ослабить созданный нами кумулятивный эффект. Фура тоже налегла на лебедку, но ее тележка застряла на ровном отрезке пути.
У нас остались секунды, поняла я, прежде чем свист вытеснит сознание из наших мозгов. Пытаясь заглушить боль и отчаяние, наполнявшие мою голову, я поплелась к нашему снаряжению, чтобы найти то, чем можно резать тросы. Это было все, о чем я могла думать: пистоли каким угодно способом должны были оказаться как можно дальше друг от друга.
Инструменты были бесполезны. Я сразу это поняла. Огнемету требовалась минута, чтобы разгореться; клещи с алмазными головками работали от гидравлического насоса, который еще не был подключен; пилы и лезвия, способные перерезать трос, нуждались в нескольких минутах подготовки и терпеливом применении. Ничто из этого не было достаточно быстрым или надежным для нашей ситуации.
– Фура! – Я попыталась перекричать свист. – Клинок призрачников! Ты же взяла с собой клинок призрачников?
Сестра снова посмотрела на меня, и на ее лице отразилось тупое непонимание. Как будто идея, которую я выдвинула, была одновременно абсурдной и чуждой ее мышлению. Что-то не давало ей сосредоточиться – может, светлячок, а может, давление свиста на психику.
– Призрачники! – крикнула я.
Наконец она поняла. Отступила от застрявшей тележки и медленным, вялым движением достала что-то из кармана на рукаве скафандра. Клинком она в тот момент воспользоваться не могла, поэтому бросила его на пол и сильно пнула.
Клинок призрачников, вертясь, несся в мою сторону. Он был почти невидим – чтобы его разглядеть, мне пришлось отвести взгляд и мысленно сосредоточиться на чем-то другом. Если я не притворялась, что этой острой и опасной штуковины на самом деле не существует, мой разум противился реальности.
Я отступила с пути клинка. Он резко остановился, и я, все еще глядя куда угодно, только не в его сторону, потянулась к его рукояти или туда, где, как мне казалось, она находится. Мои пальцы сомкнулись. Если бы я ошиблась и ухватилась за лезвие, я бы почувствовала, как холодное и чистое ничто отхватывает пальцы.
Я не ошиблась. Я сжала рукоятку, выпрямилась и обогнула лебедку, чтобы коснуться клинком тугого троса.
Он лопнул мгновенно. Если прежде тормозной механизм замедлял тележку, то теперь его действие было сведено на нет. Тележка набирала скорость, унося вдаль сверкающий, пронзительно поющий груз. Желтое свечение превратилось в эманацию цвета сепии, затем в туннеле сгустилась тьма.
Я подошла к тележке Лагганвора и перерезала трос. Лагганвор лежал на земле, корчась и держась руками за шлем. Мне пришлось несладко, но ему было намного хуже – наверное, нейронные механизмы глаза усиливали эффект, позволяя свисту проникать в мозг по дополнительным путям. Я проследила за его тележкой, унесшей с собой сияние, и направилась к Прозор, и она, забрав у меня клинок, знаком – потому что переговариваться мы теперь не могли – велела помочь Фуре.
Ее тележка стояла, застряв на ровном участке рельсового пути. Фура пристроилась к ней сзади, я тоже, и мы вдвоем приложили все усилия, чтобы сдвинуть ее с места. Как только она тронулась, стало легче. Мы столкнули ее в туннель, и трос натянулся. Прозор к тому времени уже расправилась с собственным и вернулась к нам с клинком призрачников. Она освободила тележку Фуры, последнюю из четырех, и смотрела, как та с грохотом катится вниз по туннелю.
Ее желтое свечение исчезло, но мешочек Фуры все еще сиял, и я не думала, что свист утратил силу. Возможно, сблизив пистоли, мы выпустили на волю нечто такое, что теперь уже нельзя сдержать.
– Посмотри, что с… – заговорила Фура, кивая на Лагганвора, который продолжал корчиться.
Я шагнула в его сторону, и тут раздался первый удар. Это был беззвучный грохот, достигший зала сквозь каменный пол и стены. Через несколько секунд последовал второй, затем третий, и тогда я поняла, что это тележки достигли конца пути. Вскоре последовал четвертый, последний.
Свист прекратился. Он не затих постепенно, не вышел из диапазона восприятия. Он просто оборвался, как будто кто-то захлопнул дверь.
Пистоли в кошеле Фуры мгновенно потемнели.
Я подошла к Лагганвору, помогла ему подняться на ноги, поддерживала, пока он не обрел равновесие.
– С тобой все в порядке?
– Вроде да, – ответил он. – Мы знаем, что произошло?
– Только то, что оно прекратилось.
Фура наклонилась, чтобы поднять кошель. Потом они с Прозор подошли к нам. Теперь в зале светили только фонари на наших шлемах, отбрасывая теплый медный свет вместо прежнего желтого. Фура открыла мешочек и достала пистоль.
– Стали такими же, как раньше. – В голосе сестры звучала скорее надежда, чем констатация факта.
– Дай взглянуть. – Прозор взяла пистоль, повертела перед глазами.
– Мы успели, – сказала Фура. – Что-то началось, какая-то реакция, но мы вовремя ее прервали. В конце каждого туннеля лежит куча пистолей, но вреда не будет. Их так просто не уничтожить.
– Посмотри. – Прозор поднесла монету к забралу ее шлема. – Внимательно.
Мы все так и сделали. Монета снова потускнела, сияние исчезло полностью. Но она не вернулась в свое прежнее состоянию. Узор из прутьев-мер на ее реверсе, обозначавший, согласно нашим обычаям, номинал пистоля, утратил стабильность. Меры хаотично появлялись и исчезали, так что в отдельно взятый момент определить ценность пистоля было невозможно.
– Что-то произошло, – сказал Лагганвор. – Или происходит.
Прозор достала из мешочка Фуры еще один пистоль. Тот же эффект наблюдался и на лицевой стороне. Я выудила третий и увидела такое же мельтешение.
– Лучше бы это прекратилось, – сказала я. – Иначе эти пистоли обесценятся.
– Держу пари, не только эти, – сказал Лагганвор. – Все, что побывали в этой комнате, заражены. А теперь они попали в хранилища, где их больше, несоизмеримо больше.
– Нет! – отрезала Фура. – Я в это не поверю. Мы просто собрали некоторое количество пистолей в одном месте. Может, их оказалось больше, чем бывало в любом банке, но Боса копила их тут веками. Почему те, что внизу, не вызвали такой же реакции?
Мне не хотелось опровергать ее довод, но кто-то должен был высказаться.
– Мы не знаем, что находится в этих туннелях, сестра. Даже Лагганвор не знает. Нам известно лишь то, что все пистоли хранятся в разных помещениях, куда ведут туннели. И мы не знаем наверняка, что этот зал, где мы сейчас стоим, такой один. Что, если весь Скряга изрыт туннелями, предназначавшимися только для того, чтобы Босе не приходилось хранить слишком много монет в одном месте.
– Нет, – ответила Фура, но уже не столь твердо. – Не мы вызвали реакцию. Это не наша вина.
– Ого! – воскликнула Прозор.
– Что такое? – спросила я.
– Узор замедляется. – Она все еще держала пистоль на уровне глаз, и на ее лице удивление смешалось с тревогой. – Кажется, он успокаивается, возвращается к фиксированному номиналу.
Я вгляделась в пистоль, отчаянно надеясь, что догадка Прозор подтвердится. Так и есть: мельтешение замедляется, постепенно восстанавливается конкретный доминирующий узор.
– Она права, – сказал Лагганвор. – Деньги стабилизируются.
– Все?
Фура покопалась в мешочке, от волнения перестав дышать.
– Да, – наконец проговорила она. – Все до единого. Порядок.
Монета, на которую я смотрела, прекратила меняться. Но Прозор все еще держала ее перед угловатым лицом, на котором читались сомнения.
– Ну да, все как раньше. – Она вперила взгляд в Фуру. – Ты записала номиналы монет в этом кошеле, прежде чем нести их сюда?
– Нет, – сказала моя сестра. – Я просто… Нет. Они наверняка вернулись к прежним номиналам. Они не могли измениться.
– Хотела бы я с тобой согласиться, детка. Но проблема в том, что у нас нет списка и мы не знаем, сколько стоила каждая монета.
– Один пистоль точно был на пятьдесят мер.
Прозор взяла мешочек, порылась в нем. После стольких лет, проведенных в космосе, она лучше всех нас читала номиналы.
– Уверена, Фура? Сейчас его нет.
– Клянусь, был.
– Значит, номиналы перепутались, – заключил Лагганвор с благоговением человека, впервые ставшего свидетелем какого-то чрезвычайно редкого, даже фантастического явления. – Держу пари, что это случилось со всеми пистолями. Каждая монета внутри Скряги непредсказуемо изменилась. – Он издал горький смешок. – Но это не значит, что они обесценились. Дешевые пистоли могли стать дорогими… Какова бы ни была прежняя стоимость этого сокровища, можно не сомневаться, что теперь она другая. Все надо пересчитать.